Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин
Однако я был далек от того, чтобы одобрять все, что я видел в самом начале революции. Ни на минуту не переставал я порицать правление толпы и насилия, которые люди применяют друг к другу. Я мечтал о таких политических переменах, которые исходят из ясного света разума и из подлинных и исполненных великодушия движений сердца»[22].
«Углубление» революции, вылившееся в якобинский «эксперимент» 1793—1794 годов, а затем — в кровавую термидорианскую реакцию 1795 года, должно было существенно проблематизировать представление Годвина о регулятивных принципах общественного устройства. Историческая практика показала, что усилия по претворению в жизнь «царства разума и справедливости» выливались в диктатуру насилия, не только утверждающую более деспотическую форму правления, но и физически уничтожающую онтологического индивида («Боги жаждут» А. Франса)[23]. Подтверждением этому послужили начатая консервативным правительством Питта 11 февраля 1793 года война против революционной Франции, ограничение в самой Англии либеральных свобод и прямые репрессии против наиболее радикальных политических деятелей. Действительной альтернативой «необходимому злу» государства представал не прекраснодушный шиллеровский человек, а демон, охваченный дионисийским порывом к саморазрушению во имя самоутверждения. Вот почему Годвин, внимательно соотносивший происходившие во Франции события с собственными прогнозами относительно трансформации «грубой машины» государства в «общее благо» гражданского общества, отреагировал на «эпистемологический разрыв» между ожидаемым и действительным жанровым симбиозом исторического, руссоистского, социально-психологического и воспитательного романов почти детективного содержания, представ в нем в роли «следователя», доискивающегося до мотивов «преступления», содеянного теми социально-историческими силами, которые, как всем еще совсем недавно казалось, прочно и навсегда связались в сознании современников с «прогрессом» в экономике, «эволюцией» в обществе и «провиденциализмом» в истории.
Противоречие оправдываемого рационализмом стихийного тоталитаризма и обосновываемого сенсуализмом персонализма разрешается в романе о Сен-Леоне через осознание героем необходимости обретения себя в истории. В этом труде осуществляется продуктивная сюжетообразующая проблематизация как правды об эмпирическом человеке сенсуализма, так и правды об абстрактном человеке рационализма — человеке и гражданине.
Витальный порыв Сен-Леона, принимая авантюрно-игровые формы, последовательно проблематизирует парадигму актуализованных рубежом веков социокультурных ценностей: дворянскую доблесть, куртуазную фривольность, романтическую любовь, теорию правильно понятого интереса, добродетели семейной жизни, руссоистские идеалы «естественного состояния», фаустовские притязания на абсолютное знание, сулящее его обладателю неограниченную власть над миром, самоотверженное служение страждущему человечеству, патриотизм и христианскую веру.
В самом деле, если поначалу героя Годвина, потомственного французского аристократа Реджинальда Сен-Леона, влекла благородная жажда славы, если высшим приоритетом для него — подданного дворянской монархии — были нормы рыцарской куртуазии, побуждавшие войти в ближайшее окружение просвещенного короля-мецената Франциска I, то есть укорениться в культурной традиции, упрочив ее фактом признания исповедуемых ею альтернативных варварству ценностей, то после поражения французской армии при Павии им овладевает из глубин его существа поднимающаяся страсть «первенствовать в пороках». Он с головой погружается в роскошь придворной жизни, культивирует навыки сладострастия, «необходимые для развития ума, шлифовки манер, совершенствования чувств». Непомерные расходы истощили карманы Сен-Леона, и он — отчасти надеясь восполнить потери, отчасти находя особую притягательность в этом новом для него пороке — с присущей ему безудержной пылкостью отдается страсти азартного игрока.
Безумие картежника вступает в конфликт с романтической влюбленностью юноши в девятнадцатилетнюю Маргариту Луизу Изабо де Дамвиль. Ее отец, явно осознавая гибельность пути, по которому увлекает Сен-Леона его неуемная натура, всемерно поощряет матримониальные намерения достойного во всех прочих отношениях молодого человека, рассчитывая, что семейные радости и связанные с ними обязанности отвлекут заблудшего от разверзающейся перед ним бездны.
Сен-Леон обзаводится семьей, становится любящим мужем и заботливым отцом, однако иррациональная тяга к разрушительному самоутверждению оказывается могущественнее всех противостоящих ей охранительных ценностей: чудовищный проигрыш подрубил под корень самое основание его жизни аристократа и дворянина. Безнадежное с точки зрения вчерашних непомерных амбиций Сен-Леона прозябание многодетной семьи в приютившем их швейцарском кантоне Солёр оборачивается неожиданной возможностью извлечь из разразившейся катастрофы новые, руссоистские, преимущества. На личном опыте и благодаря впечатляющему примеру жены, ангельское самоотвержение которой вызволило его из горячечного беспамятства, Сен-Леон постигает простые, от века данные истины не унаследованного, но праведным трудом завоеванного благородства. «Наш сын... может стать гордостью места, где живет», — утверждает Маргарита, отвергая пессимистические прогнозы мужа относительно будущности их детей. Маргарита — авторитетный рупор идей самого автора — вменяет Сен-Леону в обязанность воспитывать себя так, чтобы в мужественном противостоянии превратностям судьбы черпать силы не вовне, а в себе самом.
Несмотря на эти самоочевидные для нового просветительского гуманизма истины, в душе Сен-Леона не утихает подспудный рокот страстной, всегда готовой выплеснуться наружу истерической ненависти к рутинной повседневности, «простому семейному счастью».
Изгнанный из Гельветической республики как чужестранец, объедающий коренных жителей кантона — жертв причиненных ураганом опустошений, вынужденный согласиться на нищенскую заработную плату садовника в епископальном дворце близ города Констанс, претерпев от жестокости, алчности и равнодушия людей, став жертвой несправедливого обвинения и тюремного заключения, прожив в мирной бедности еще шесть долгих лет, Сен-Леон встречается в 1544 году с таинственным старцем, посланцем рока, посулившим ему такие головокружительные перспективы, которые с лихвой окупили бы невзгоды минувших лет. Философский камень и эликсир долголетия, две воплощенные мечты изгнанного из рая человечества, позволяют сбыться фаустовской версии жизни Сен-Леона. Однако вопреки сверхожиданиям эта интеллектуальная робинзонада обрекает вырвавшегося из «долговой тюрьмы истории» (Дж. Фаулз) Сен-Леона на роль нового Прометея, преследуемого стражами «закона»: накануне планируемого путешествия в Италию Сен-Леона арестовывают и препровождают в тюрьму. Не без труда возвратив себе свободу, убедившись в относительности денежного могущества, он поселяется с семьей в окрестностях Пизы под именем Буас-морандо, однако местные крестьяне, заподозрив неладное, поджигают вызвавшую их суеверные страхи усадьбу «колдуна, алхимика и некроманта». И без того многослойный образ Сен-Леона отныне осложняется еще одной ипостасью — Агасфера, вечного странника.
В Барселоне, в новом, обманувшем его надежды пристанище, судьба наносит Сен-Леону очередной удар, лишив жены, умершей, вернее угасшей, в неизбывных страданиях.
В Мадриде, окончательно осознав безысходность своей участи, не желая превратиться для дочерей в Анчара, ядовитое дерево, несущее гибель мечтающему отдохнуть в тени его раскидистой кроны путнику, Сен-Леон, купив для них через подставных лиц свой собственный, выставленный на продажу замок в Сен-Лизьере, внутренне смиряется с постигшим его абсолютным одиночеством.
Однако судьба — оборотная сторона всемогущества — решила довести до развязки набросанный ею сценарий: Сен-Леону суждено претерпеть участь узника испанской инквизиции, вырваться с помощью всемогущего случая на свободу, обрести благодаря эликсиру долголетия вторую молодость, пережить очищающий кризис перерождения, чтобы, освободившись