Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
— Что стало с вашей женой?
— Ах, это одна из моих проблем. Дело было не столько в деньгах. Ее родственники жили небедно, и у нее оставался наш домик, несколько сотен фунтов и деньги по страховке. Примерно год она, вероятно, жила в своих фантазиях о моем исчезновении, сделала это своим светским капиталом, пересказала историю на пятьсот разных ладов, говорила, что я «точно умер», говорила, что «скорее всего, жив». Знаете, так странно признавать, что, хотя я ее ненавижу, я все еще испытываю нежность к этой женщине. Могу понять мучения, причиняемые неудержимым, ненасытным тщеславием. В каком-то смысле мы с ней два сапога пара. Тот факт, что она сделала мою жизнь невыносимой, ничего не меняет. Думаю, я понимаю, почему она все время треплется о чем-то. Она не может иначе. Ее несет. Это как кататься на коньках по тонкому льду. Нужно двигаться, двигаться. Если остановишься — провалишься. В конце концов, под всеми этими слоями компульсивной лжи Фрида скрывала ужас перед холодной и однотипной обыденностью. Перед самопознанием. Из своего хвастовства она высекала искры, помогающие согреться в вечной ночи. Что-то такое есть в каждом из нас… но у нее это лежало в основе существа. Она хвасталась, дабы не подставить под удар свое шумное Ничто. И все же мы были мужем и женой. Я не мог вынести — и не могу вынести до сих пор — мысли, что ей пришлось затихнуть. Мне было бы легче, если бы я знал, что она где-то устроилась так, что может рассказывать себе и всем, какая она великолепная. Но что я могу сделать? Как я могу ей помочь? Как я могу о ней узнать? Я не смею спрашивать о Кардиффе. Я не смею приближаться к Кардиффу. Я и сегодня не в безопасности. Точно знаю, что не в безопасности. История не забыта. Она не улеглась. Из этой искры все еще может возгореться пламя — достаточно и малейшего намека на истинное положение дел. Драма Дэвида Льюиса будет вновь объявлена к постановке…
— Всегда, — сказал мистер Пестрикс, — эта сторона моей жизни была как протекающая заплата в борту судна… Иногда погружаешься в иллюзию безопасности. Иногда случается что-то пустяковое, но тревожное. Замечаешь какого-то человека из Кардиффа, смотрящего на тебя с высоты омнибуса. Кого-то, смутно тебе знакомого. Увидел ли он во мне — меня? Может, я нечаянно ляпнул что-то изобличающее? В последнее время меня преследует странное наваждение… я будто слышу тихий треск, будто где-то в ночи, совсем рядом со мной, крыса гложет зерно. Этот треск, сдается мне, сигнализирует о том, что кто-то активно изучает прошлое мистера Пестрикса: его место рождения, годы учебы, занятия до того, как он начал печататься. Я ощущаю, будто за мной наблюдают, что люди заявляются лишь для того, чтобы получше рассмотреть меня. Возможно, это легкая степень паранойи. Недавно в метро, стоя в вагоне и держась за поручень, мужчина смотрел на меня сверху вниз. Мне еще раньше показалось, что он преследовал меня от платформы до самого вагона, и это меня спасло. «Неужто это Дэвид Льюис!» — воскликнул он во всеуслышанье. Я, делая вид, что поглощен газетой, сохранил невозмутимый вид. Пару лет назад я бы наверняка поднял голову и сам себя выдал. Вы даже не осознаёте, пока не задумаетесь, сколько людей в мире имеют о вас хоть какое-то представление: те, кто видел вас утром на улице, приметил особенность вашей речи или голоса — учителя, соученики, сослуживцы, любые люди, с кем вы когда-либо имели дело. Они не забывают. Особенно если они были молоды в то время, воспоминания остаются навсегда. А после того случая с газетной тайной они все стали еще более бдительными. Даже если изначальный интерес утихнет, какая-нибудь мелочь может разжечь его вновь. «Ах да! — скажут они. — Я знал Дэвида Льюиса». И тогда, если появится недоброжелатель, ищущий слабые места и собирающий воедино обрывки информации…
— Но прошло шесть лет!
— И все же — нет, дело не закрыто. Я точно знаю: все еще впереди.
Примерно на минуту мистер Пестрикс погрузился в молчание.
— Предположим, они привезут Фриду в Лондон, — сказал он. — Предположим, кому-то придет в голову привезти ее в Лондон, чтобы опознать меня!
— И кто бы мог привезти ее в Лондон? — поинтересовалась миссис Дворкиц.
§ 6
Часы с курантами на новом здании Эбби-роуд радостно возвестили об окончании часа и затем медленно, с сожалением, пробили семь.
— Что ж, миссис Дворкиц, теперь нельзя сказать, что мы не поговорили по душам. Мой рассказ занял больше часа! Вот вам вся моя жизнь. Практически. Наконец-то я кому-то доверился. Ах, камень с души свалился! Спасибо, что выслушали.
— Спасибо, что рассказали. Мистер Пестрикс, для меня это странная история, и в ней есть что-то… Нелепо, знаю, проводить такое сравнение, но она напоминает мне… вы когда-нибудь видели цыпленка, выбирающегося из яйца?
— Я знал, что вы поймете. Именно это мы и есть, миссис Дворкиц. Нет, не «именно» — как легко вкрадываются эти необдуманные слова! Но это — то, что мы есть. Выбираемся из скорлупы все мы. Преступники и банкроты — точно так же, как лидеры и философы. Человеческий мир еще не вылупился до конца. Он выбирается из яйца. Прекрасный образ… «Выпустите меня», — говорим мы. «Выпустите меня». А затем: «Не преследуйте меня!» И в конце концов — как монте-карловского голубя[56] — тебя могут подстрелить в самый разгар наслаждения свободой.
— Я никогда никому этого не рассказывал, — сказал мистер Пестрикс. — Возможно, я не очень хорошо сейчас справился. Я, наверное, сам себе мешал. Хотел бы я начать все сначала… Есть столько способов рассказать одно и то же — по-разному! Но теперь вы, возможно, понимаете причину моего особого раздражения. По крайней мере, отчасти… Это вас ужасает?
— Нет.
— Отвращает?
— Нет.
— Даже та ее часть, что связана с Фридой?
— Думаю, я могу