Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

— Значит, этот разговор будет не последним? Если вы не ужаснулись, если вас не отвратило, почему бы нам не поговорить еще? Я хочу продолжать с вами говорить. Я хочу, чтобы вы меня получше узнали. Не могу вам передать, что значит прорвать этот занавес одиночества, окутавший мою жизнь со всех сторон. И никогда еще мне так не хотелось, чтобы кто-то меня узнал столь подробно. Я прекрасно понимаю, что чем больше расскажу о себе вам, тем более глубокие пропасти пролягут между нами. Но все-таки эти пропасти были всегда… Вы действуете мне на воображение. Если мне удастся заставить вас узнать меня, я чувствую, что, возможно, начну узнавать что-то и о себе самом. И я хочу, чтобы вы рассказали мне что-нибудь о себе.

— Я не умею говорить о себе — или о чем бы то ни было.

— Но я способен усвоить. В конце концов, вы и молчите порой на диво выразительно — именно потому, что не выставляете перед собой щит из пустых словес. И вы понимаете! Вы словно всё вбираете в себя. Я должен продолжать этот разговор. Если вы позволите мне говорить. Вы не представляете, что за блаженство — наконец-то вырваться из уединения и тишины! Когда есть кто-то, кто готов выслушать. Миссис Дворкиц, не согласитесь ли вы пообедать со мной когда-нибудь на следующей неделе?

Она с самым серьезным видом согласилась.

— Есть один баскский ресторан на Дувр-стрит или на Альбемарль-стрит, — сказал он. — Место в высшей степени укромное, нет ни оркестра, ни толпы, ни суеты, а кухня превосходная… И мы сможем говорить вполголоса!

§ 1

Ум Брунгильды был так переполнен необыкновенной историей мистера Альфреда Пестрикса, что до конца того дня и почти весь следующий она не думала ни о чем другом; она даже просыпалась ночью и думала о нем. Ее глубоко впечатлило то, как естественно и убедительно он выложил ей все начистоту. Его безоговорочная уверенность, что он в каком-то особом смысле принадлежит ей и что она не способна его предать или злоупотребить его доверием, осталась непоколебленной. Так оно и было. Она должна была ему верить, должна была помогать, чем могла.

Она думала о нем — и почти не думала о себе. Она, по сути, вовсе за собой не следила. Ей и в голову не приходило, что она в него влюблена. Она его не желала, она перед ним не преклонялась — но ей невероятно хотелось узнать о нем намного больше. Он необычайно оживил ее ум. В этом не было никаких сомнений. Он был бесконечно интересен ей во всех проявлениях — от той ускользающей золотинки в его цвете лица и смеси чувствительной слабости с великим упрямством в выражении до явных недомолвок в его рассказе о себе. И при этих-то недомолвках он страстно желал быть искренним! Именно это располагало его к ней более всего прочего; казалось, что-то в нем хочет родиться через нее. В ней, намекнул мистер Альфред Пестрикс, он впервые обрел возможность узнать себя. От этого Брунгильда чувствовала себя инкубатором. Никто никогда не просил у нее помощи или вообще чего бы то ни было — с тех пор как супружеские требования мистера Роуленда Дворкица установили над ней своего рода монополию. Она могла помочь Пестриксу… только она — во всем мире! И, конечно же, она поможет ему, иначе никак. Она могла облегчить его одиночество, стать его сообщницей, вероятно, делать что-нибудь — она еще не знала, что именно, — чтобы способствовать его укрывательству и освобождению.

Вот оно — умственное занятие, столь необходимое ей.

Это будет дружба, великая и освобождающая дружба для них обоих. Позже, когда она поймет, как все сформулировать, она, возможно, даже расскажет ему кое-что о себе. И почему бы ей не развить с ним ответную дружбу? К этому ведь нет никаких препон. И он — единственный мужчина, встреченный ею с тех пор, как брак с Роулендом Дворкицем ее поглотил, кто говорил с ней серьезно, искренне и доверительно больше часа без единого срыва в пошлую любезность. Он оказался тем, кого она считала невозможным найти, — другом-мужчиной. Как часто она обнаруживала, что серьезное и уважительное вступление — лишь дымовая завеса для какой-нибудь глупенькой маленькой попытки понравиться; ох уж этот потайной Эрос для благонравных! Глуповатый с лица, бестактный, средних лет фавн, докучливый, точно назойливый, скудно одетый попрошайка, вторгался в серьезный разговор. Но этот человек, казалось, нуждался в ней безо всего этого.

Она понимала, что он не очень мудрый человек и нуждается в защите от самого себя. Она ни в коей мере не была уверена, что он безупречно правдив. Не то чтобы он лгал, но он был слаб в отношении истины. Может быть, все романисты такими становятся. Она ни в коей мере не была уверена, что в его истории не упущена еще пара весьма существенных деталей. Но Брунгильда чувствовала, что имеет над ним власть, так что у него будет сильная склонность делать все, что ей покажется хорошим и мудрым.

Она попыталась продумать различные аспекты его проблемы. Она была всецело за то, чтобы его побег удался. Она была всецело за Альфреда Пестрикса и против стертого из мира живых Льюиса. Гнева по поводу двух брошенных жен она испытывала на удивление мало. У нее имелась весьма распространенная среди женщин склонность считать, что дама, не сумевшая удержать мужчину, не заслуживает жалости. Ее заботил лишь он. Она рассматривала его поступки почти с материнским участием. Правильно ли он вообще взялся за свое дело? Например, разумно ли продолжать жить в Англии теперь, когда он становится все более заметной фигурой в литературном мире? Он мог бы в десять раз снизить риски, что его узнают старые знакомые, если бы просто уехал жить в Париж. Дэвид Льюис, возможно, не говорил по-французски, но почему бы Пестриксу не выучить этот язык? (Она не понимала того, что понимал мистер Клят: чем тоньше человек научился пользоваться родным языком, тем труднее ему приспособиться к любому другому.) Ну и как можно скорее — непременно! — нужно привести его отношения с двумя брошенными женами — и со страховой компанией — в менее уязвимое состояние.

У Брунгильды имелась наивная вера в почтенную бесчеловечность солиситоров. Она считала их