Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
Он продолжал — медленным, обдуманным, педантичным тоном, который всегда меня раздражал. Но то, что он мне рассказал, звучало достаточно серьезно. Я, увы, не могу пересказать все подробности того, что мы выяснили. Я вспомнил один глупый промах, допущенный мной. Управлять мистификацией, пока тебе это сходит с рук, — это большое удовольствие. Но когда ты оступаешься… Тогда понимаешь, какой ты осел! Такая глупость! Год или два назад. На одном из тех книжных чаепитий в Бедлоу. Кто-то процитировал валлийскую пословицу на валлийском. Я в ответ ляпнул ему другую пословицу. Понимаете — Альфред Пестрикс, как предполагалось, родом из Мидленда, вдруг заговорил по-валлийски! Какой-то журналист запомнил это, обдумал и начал искать следы прошлого мистера Альфреда Пестрикса в валлийской прессе. С какой стати кому-то это делать? Не знаю. Но он за это взялся. А затем, вчера, вчера утром, в конторе моего брата появился человек и стал расспрашивать о пропавшем Дэвиде Льюисе. Он задавал весьма толковые вопросы. Не был ли Льюис, мол, довольно одаренным? Не писал ли стихи? Вроде Чаттертона? Это был, по словам брата, настойчивый смуглый человек с широким лицом и косоглазием. Он сказал, что собирается писать книгу о трагедиях валлийских гениев. Об одном хотел бы узнать в особенности — о Дэвиде Льюисе. Особенно интересуется Дэвидом Льюисом. Не удивится ли мой брат, узнав, что Дэвид Льюис, вероятно, жив и процветает в Лондоне под именем Альфреда Пестрикса? «Тайное становится явным», — сказал этот тип и показал две довольно неудачные фотографии — одну с официального обеда, другую со званого ленча — и несколько моментальных снимков, и, прежде чем мой брат понял, что происходит, он уже подтвердил опознание. С удивлением. Он пришел в себя днем и взял ночной поезд, чтобы предупредить меня.
Нас прервал слуга с моим запоздалым завтраком, и брат присоединился ко мне. Мы оба почти не ели, больше говорили. Разобрали все аспекты дела. Что будет дальше? Ничего не ясно. Только ворох неприятных вероятностей. Скорее всего, этот человек с напористыми манерами и косоглазием отнесет свое открытие в местную прессу. Они могут принять материал немедленно, но могут и подождать — и проверить, обратившись к моему другому брату и сестре. Однако Эван предупредил их обоих. Они согласились признать легкое сходство, а затем усомниться. Нет-нет, если присмотреться — ничего общего. Эван же не станет вступать в контакт. Это задержит развитие событий на время. Но лишь на время. История слишком хороша, чтобы не выплыть, даже если сплошь в вопросительных знаках. Она неизбежно попадет в Лондон. Затем проснется страховая компания, возникнет вопрос о том, как умер Грегори. Мой брат не мог вспомнить, как сформулировал вердикт коронер. Кажется, смерть в результате несчастного случая. «Но давай посмотрим правде в глаза, — сказал брат. — Я всей душой за тебя, Дэйв, как ты знаешь, но возникнет подозрение в убийстве. И я должен тебе сказать: мы с твоей сестрой теперь знаем о мотиве. Буду с тобой откровенен, Дэйв. Мы знаем о первой миссис Льюис там, в Аберлоусоне, и о ее мальчике. Она работает на фабрике. Почему ты нам не сказал, Дэйв? Шотландский брак. Двоеженство. Это все тоже может всплыть. Насколько глубоко власти будут вникать в дело о возможном убийстве — я не знаю. И теперь — что делать?» Мы провели два часа, топчась вокруг этого вопроса, и никуда не продвинулись.
Пестрикс внезапно замолк. Потом издал довольно-таки громкий стон или вскрик крайнего раздражения: а-а-ах!
— Я просто не могу об этом думать! Не могу! У меня нет на это терпения. Я думаю до определенного предела, а потом сдаюсь. Сдаюсь, как загнанный зверь. Мне хочется метаться по комнате. Хочется разбивать вещи и колотить в стены. Дайте вспомнить. Что было дальше? Да. Около половины одиннадцатого позвонил репортер отдела сплетен из «Аургласс», спросил, может ли поговорить со мной. Возможно, это просто совпадение. Мой брат сказал, что я только что вышел. «Что-то могло появиться в валлийских газетах к этому часу, — сказал он. — Кто знает? Но сейчас тебе здесь не место. Они осадят тебя, когда почуют сенсацию. Ты можешь обнаружить их за дверью. Фрида непременно стремглав примчится, как только прознает про всю эту историю. Так что безопасность ныне — первый приоритет. Пойдем-ка со мной в одну маленькую квартирку… Это сущая дыра — но никому не придет в голову искать тебя там. Я сам пока покручусь. У меня кое-какие дела в Брайтоне. А у тебя будет время подумать и оглядеться». Хороший совет. Я собрал чемодан и поехал. Как только добрался сюда, вспомнил о нашем ленче во вторник и сразу же вам позвонил. И вот мы здесь. Мой глупый карточный домик рухнул. Я погиб. Я должен был вам сказать. Вы единственная душа в мире, кому я могу сказать хоть слово. И в любом случае вы должны были знать. — Он посмотрел на нее почти так, словно ожидал, что она изобретет решение его проблем прямо здесь и сейчас. Уверенный смуглый мужчина, что повстречался ей у Храпринга Лицера, превратился в несчастного, молящего о помощи мальчишку.
Брунгильда еще никогда не подходила столь близко к тому, чтобы испытать самые настоящие, неподдельные материнские чувства.
§ 3
— Спрашивать об этом, конечно, глупее всего на свете, — сказала Брунгильда, — но что вы собираетесь делать?
— Именно это я и хотел, чтобы вы меня спросили. Я кое-что придумал. И если я смогу смотреть вам в лицо, пока буду рассказывать…
— Рассказывайте, — сказала Брунгильда.
— Вот что…
— Сначала, пожалуйста, уточним. Что случилось с вашей женой — с той кардиффской женой?
— Мой брат говорит, она уехала в Илфракомб, где держит нечто вроде пансиона. Если никто не разыщет ее там, она может не узнать о драме несколько дней — или даже недель. Она не очень внимательно читает газеты…
— Продолжайте.
— Миссис Дворкиц, единственный человек, о ком я забочусь во всей этой передряге, — это Альфред Пестрикс и его творчество. И вы, конечно. Вы каким-то образом тоже в этом участвуете. Но остальные — это пешки в игре. Вам нравится — вам нравился — я знаю, что нравился, — Альфред Пестрикс. Для меня он — реальность. Для вас