Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

— тоже. Этот человек — ваш хороший знакомый. Я же безмерно презираю и ненавижу молодого Дэвида Льюиса. Я вполне готов его убить. Я считаю его жалким неудачником. С ним покончено. Или, по крайней мере, должно быть покончено. Если бы не чувства его родственников, я бы убил его сейчас. Но Альфреда Пестрикса я желаю спасти, если смогу. Эту жизнь, только-только раскрывшуюся навстречу свежему ветерку Настоящего, я намерен сохранить — в той мере, в какой только смогу. И насколько я вижу, единственный человек, способный отрицать, что Пестрикс — это Дэвид Льюис, и дать отпор тому косоглазому прохвосту и всем остальным, — это сам Дэвид Льюис. Да. Я! На самом деле я точно знаю, что мне нужно сделать. До сих пор, видите ли, Пестрикс старался не документировать себя слишком глубоко. Подумайте о материальной нереальности Пестрикса. Никаких фотографий, кроме нескольких плохих моментальных снимков и этих банкетных фотографий. Кажется, я вам говорил. Немного в профиль и не очень в фокусе. Он может уехать за границу: во Францию, Швейцарию, Италию, Марокко — куда угодно. Он может даже раздобыть фотографии кого-то, кто на него похож, но явно не похож на Дэвида Льюиса, и послать их в газеты. Убрать Пестрикса со сцены нетрудно. Совсем нетрудно. Все это можно сделать. Мистер Дэвид Льюис может снова отрастить свои подстриженные армейские усы и появиться в Кардиффе — кающимся, все объясняющим, с деньгами в кармане, под прикрытием братьев и сестры, готовым уладить дела со страховой компанией, готовым рассказать историю о несчастном случае у шахты и о своей глупой панике. И готовым поклясться, что никакого Пестрикса знать не знает. Ничего страшного с ним не сделают. А затем он может вернуться в Америку — где, предположительно, все это время и находился, — и мы никогда больше о нем не услышим.

Он замолк и безмолвно вопрошал ее.

— А какое место у жены во всем этом плане? — мягко осведомилась она. И еще мягче — почти извиняясь: — Ну, вернее, жен?

— Вот в чем настоящая трудность.

— В особенности та цепкая, говорливая жена?

— Да — цепкая и говорливая. Это вот прямо про нее сказано. Согласен. Ну что ж, мне придется сказать Фриде, что я люблю другую. Я могу ей это сказать.

— В Америке? Кого-то в Америке?

— В Америке. Да — в Америке.

— И она это примет?

— Не знаю.

— И я не знаю. Она — сильная духом личность.

— Нет. Напористая. Но не сильная.

— Но вы сами признали — «цепкая». Я хочу все правильно понять, мистер Пестрикс, иначе как я могу вам что-либо посоветовать? Предположим, Дэвид Льюис не сможет снова уйти? Предположим, Фрида наложит на него руки — те самые длинные руки, в ненависти к коим вы признались, — и не отпустит?

— Тогда убийство.

Брунгильда серьезно посмотрела на него. Он намекал именно на это или все же на что-то еще?..

— Если Дэвид Льюис не сможет уйти, тогда мистер Пестрикс, находящийся в Европе, будет угасать и угасать, пока не угаснет окончательно… Но так не должно быть! Я должен договориться с Фридой и отвоевать себе свободу. Не знаю как. Должен быть какой-то способ…

Брунгильда задумалась.

— Вот что удивительно: по всем общепринятым стандартам вы — человек на редкость безнравственный, мистер Пестрикс. Но мне совсем не хочется вас осуждать. Разве что… Есть во всей этой истории один нюанс… Вы, кажется, совершенно не замечаете ту вторую жену, в Шотландии.

— Она не дает о себе знать. Я думаю, мы сможем полностью удержать ее вне кардиффской драмы.

— Но вы забыли о ней?

Мистер Пестрикс порылся в памяти.

— Нет.

— Разве она не имеет для вас значения? Как ваш брат узнал о ней? Вы любили ее. Вы ведь по-настоящему ее любили.

— Она увидела мое имя в газете в ту пору, когда я пропал, а Фрида пыталась раздуть из этого сенсацию. Она написала ему письмо — мудрое, благоразумное, небольшое. Хотела знать, «не в беде ли я» — вот как она это сформулировала. Не может ли она чем-то помочь и так далее…

Несколько секунд мистер Пестрикс выглядел глубоко пристыженным, смотрел на потертый ковер и молчал.

— Ну? — сказала Брунгильда. — Расскажите мне еще о жене, которую вы любили.

— Это было давно.

— Ваши братья помогают ей материально?

— О ней позаботятся — и о мальчике тоже… Знаю, это звучит бессердечно, миссис Дворкиц, но если бы я увидел ее сейчас, если бы мы встретились — сомневаюсь, узнали бы мы друг друга.

Брунгильда ничего не сказала, мрачно размышляя. Как-то неромантично складывалось с этой стороны его жизни. «Мальчику» должно быть уже где-то семнадцать лет. И этого мальчика Пестрикс ни разу не повидал. Далеко во времени, в другом мире, юноша и девушка любили друг друга. Она, должно быть, была тогда свежей и хорошенькой, а он ей казался пылким и страстным молодым влюбленным. Наверняка — прекрасный любовник… А потом он, видите ли, запутался. Молодая шотландка доверилась ему — и теперь все, что с ней у него было, забыто!

— Возможно, когда вы вернулись домой и женились в Кардиффе, вы все еще думали о той шотландской девушке?

— Я не могу вернуться к ней сейчас, — сказал мистер Пестрикс. — Это немыслимо. Я сделаю для нее все, что смогу, — если выберусь из этой передряги. Я увижу мальчика и помогу ему. Я всегда собирался это сделать…

Он стоял, уставившись на Брунгильду.

§ 4

Затем Пестрикс заговорил с внезапным приливом сил.

— Не вините меня за все это. Не вините меня сейчас за это. Не надо. Я был другим существом. Я не могу вспомнить, как я думал или что чувствовал. Вините меня тогдашнего. Но я расплачиваюсь сейчас. Лучше думайте обо мне — здесь и сейчас. Не о неопытном человеке, уже не имеющем значения, а об опытном. Сделать ли мне так, как я задумал? Пройти через все это сейчас с Дэвидом Льюисом, покончить с ним, покончить как можно полнее, а затем снова достать Пестрикса из морозильника, продолжить жить как он — и довершить миссию, возложенную мной на него? Вот моя идея — моя фантастическая, но все же возможная идея. Пестрикс чего-то стоит. Он реально чего-то стоит. По крайней мере, его писанина чего-то стоит. Вы знаете, что он чего-то стоит. Иначе зачем вы здесь? Льюис не стоил ничего. Разве я не имел права родиться заново и избежать этой вечной игры с последствиями? Неужели человеческая жизнь — это вечное проклятие с младенчества?

Брунгильда сидела