Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
Он уставился на нее несчастными глазами. У него был вид человека, произносящего заранее обдуманную речь, в то время как под этой поверхностью другие вещи отказывались облекаться в слова.
— Это не риторика. Звучит как риторика, да. Но я пытаюсь вам сказать — хотя знаю, что для вас это прозвучит как риторика. Бог знает, когда мы встретимся снова. Поэтому я пытаюсь сказать сейчас. Вы же спросили меня в парке, во что я верю, что держит меня на плаву. Вот это. Я в это, без шуток, верю. Человек — разумная часть человека — постоянно пытается убежать от прошлого. Всегда. Во все времена. «Прости нам долги наши»! Что это значит? Из века в век люди подтирали долги, как вытирают грязь и нечистоты. Разве мы не испробовали сотни способов отказаться от долгов: юбилейные годы, давность лет, законы мертвой руки[57]? Амнистии. Прощения. Начинания с чистого листа. Пусть прошлое — оно все равно уже мертво! — хоронит своих мертвецов. Это даже в христианстве есть, видите ли, даже в библейском учении — вперемешку со многим прочим. Это для нас единственная спасительная идея. Родиться заново. Я в это верю. Я за это держусь… Где бы ты ни был в жизни, кем бы ты ни был в жизни, ты только начинаешь. Против природы, говорите? Весь этот мир природы — лишь кабала Рока и Проклятия. А против таких вещей можно и нужно сражаться. С такими вот несправедливыми схемами и с…
Он снова замолк и уставился на нее сверху вниз.
— Зачем я трачу наши последние мгновения на эту чушь, — сказал он и оставил фразу незаконченной.
— Это не чушь, — возразила Брунгильда. — Все, что реально стоит сказать вслух, почти невозможно выговорить. Уж я-то знаю.
Мистер Пестрикс перестал выглядеть и говорить как перенапряженный, торопливый пророк. Его манера и голос вдруг переменились.
— Я сделал все возможное, чтобы это проговорить. В каком-то смысле вы сами на это напросились. Но сегодня трудно держать марку. Я могу считать себя кем-то творческим — бунтующим дитятей природы и все такое, героем… но сегодня я чувствую себя насквозь пронзенным, нанизанной букашкой. Я разбит вдребезги… Конечно, это конец.
Она резко подняла голову, услышав, как дрогнуло что-то у него в горле.
— Это наш конец, — изрек он голосом, полным спокойного страдания. — Очевидно.
§ 6
Но сама Брунгильда видела это не так…
Непомерная жалость и нежность к этому несчастному человеку овладели ею. Ей безумно хотелось его утешить. И, возможно, утешить себя. Оставить его в таком состоянии, закончить все вот так было немыслимо. Все равно что бросить птенца, выпавшего из гнезда, или слепого потерявшегося котенка. Последние несколько лет ее роль в семье складывалась так, что приступы раздражения, разочарования и отчаяния мужа всегда обращали его к ней — как к утешительнице. От него она узнала, что есть только один верный способ утешить человека с расстроенными нервами, и инстинктивно прибегла к нему.
Она встала и притянула лицо Пестрикса к своему. Она взяла его лицо в ладони.
— Не принимай это столь близко к сердцу, — прошептала она в его губы. — Ничто не стоит того, чтобы так переживать. Мой дорогой…
Больше нечего было говорить, и ничего сказано не было.
Ее заключили в страстные объятия, и она с готовностью отдалась в ответ.
§ 7
Маленькие часы на каминной полке отметили прошедший час…
На них снизошло замечательное спокойствие. Словно гроза прошла. Особенно для нее мир приобрел совершенно деловитое, фактическое качество. Это был мир без эмоций, без тени отчаяния, где ничто больше не удивляет.
Иные поступки просто требуют воплощения… и воплощаются.
— Теперь я не прочь вернуться в Кардифф, — сказал мистер Пестрикс, нарушая общее молчание. — Мне все нипочем.
— Как я узнаю, что с тобой происходит? — спросила Брунгильда.
— Я не смогу тебе писать?
— Нет. Не сможешь.
— Но вдруг… если вдруг тебе понадобится что-то сказать — хотя бы одно короткое «держись» мистеру Альфреду Пестриксу… он сам, конечно, будет где-то далеко, но агент его, мистер Блэтч… он сможет перенаправить послание по адресу.
— Я запомню.
— Письмо не должно быть несдержанным. Оно может попасть не по адресу.
— Думаешь, я пишу несдержанные письма?
— Что-то попадет в газеты. Что-то непременно появится в газетах Южного Уэльса. Если неприметная газета придет тебе из Кардиффа?
— Один раз.
— Не больше?
— Если охотница за автографами с именем Брунгильда и, возможно, моей фамилией напишет мистеру Пестриксу до востребования через его издателя и даст ему адрес, на который он сможет свободно и подробно писать свои новости…
— Знаешь, может, это все не затянется. Может, все не так плохо. Может, я ликвидирую Дэвида Льюиса раз и навсегда. И никаких заминок. Может, мистер Альфред Пестрикс снова соберет себя по кусочкам где-нибудь там — в Ницце или Рагузе, — довольно скоро. И вернется.
Брунгильде, как ни странно, нечего было на это сказать.
— Когда мы встретимся снова… — начал он и замолк.
Она не проронила ни слова.
— Если мы встретимся снова, — поправился он, — мы обнаружим, что нам есть что рассказать друг другу. — Он взглянул в ее задумчивое лицо, робко положил руку ей на голое плечо и сказал вполголоса: — Во всяком случае, спасибо тебе за это.
Он сжал обе руки в кулаки между коленями.
— Что бы ни случилось, я буду тебя боготворить. Любовь приходит один раз. Или никогда. А я полюбил тебя с первой секунды, как только увидел.
§ 8
В семь часов миссис Дворкиц оказалась в своей комнате, разглядывая себя в трюмо. Она увидела даму, возможно, удивленную, но ничуть не встревоженную, и выглядевшую необычайно оживленно и хорошо. Она ощущала себя скорее