Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

Особенно заинтересовала его одна группа рисунков. У него сложилось впечатление, что это попытки, сделанные плохим пером, с плохим глазомером и очень нетвердой рукой, изобразить его собственный профиль. Кое-какие характерные черты были тут уловлены — например, гордая посадка головы и изящное движение руки. Другие же черты были столь же определенно упущены или проигнорированы.

Часто трудно определить, где кончается плохой рисунок и начинается карикатура, и мистер Дворкиц все еще размышлял над этой тонкой гранью, когда вернулся-таки Клят. Сначала послышался его голос на лестнице: он, кажется, испытывал трудности с тем, чтобы вписаться в поворот. Первым порывом мистера Дворкица было поспешно положить папку на место. Но затем он решил, что лучше, чтобы его застали с ней в руке — с укоризненным видом. В целом он был настроен на укоризну. Этот неубранный кабинет, отсутствие Клята, повсеместные следы небрежности — и в особенности инцидент в Данбаттоке — заслуживали разноса. Как минимум — предупреждения!

Но когда после возни с ключом дверь отворилась, сразу стало ясно, что Клят не в том состоянии, чтобы получать разносы и предупреждения. Он был, вне всякого сомнения, очень пьян.

Он появился в дверях, пытаясь одной и той же рукой и держаться за дверь, и сделать победный жест. Его смутно озадачивало, что правая рука не может делать два дела сразу. Присутствию мистера Дворкица он, казалось, ничуть не удивился. Он воспринял его как должное.

— Где вы были? — резко спросил мистер Дворкиц без всякого приветствия.

— В Кардиффе… Увлекательно. Ужасно увлекательно. Слушайте, что у вас с глазом?

— Кардифф? Зачем в Кардифф?

— Зачем в Кардифф? А почему бы и нет?

Мистер Клят вошел в комнату, предоставив двери закрыться самой — что она и сделала с капризным хлопком. Он сосредоточил свое внимание на нанимателе — насколько вообще мог сосредоточить хоть что-то, учитывая его временные и врожденные недостатки. Его большие красные руки нетвердо обняли мистера Дворкица.

— Дай-ка на вас посмотреть! Вы что, воевали? Что вы с собой сделали?

— Скажите мне, зачем вы были в Кардиффе, — жестко сказал мистер Дворкиц.

— Вам не обязательно знать. Не ваше это дело. Нет. Доброжелательные джентльмены такими вещами не занимаются. Но если хотите знать — Пестрикс устранен!

Он уселся на диван, и на миг его внимание отвлекли пустые пивные бутылки. Он взял одну и внимательно ее осмотрел. Признав ее пустячной, он вернулся к главной теме.

— Пестрикс разбит и уничтожен, — сказал он. — Дело сделано.

— Это не мое дело, — сказал Дворкиц. — Что вы имеете в виду под «устранен»?

— Именно то, что говорю.

— Вы хотите сказать, что предприняли что-то против Пестрикса? Вторглись в его личную жизнь?

— Еще как вторгся в его личную жизнь. — Он широко повел рукой, показывая крайний размах.

— Я умываю руки, — сказал мистер Дворкиц. — Я этого не потерплю.

Клят посмотрел на своего нанимателя словно бы сквозь мглу. Он явно пытался этот морок разогнать, но затем оставил попытки.

— Паршивая неблагодарная свинья, — очень отчетливо произнес он.

— Что?! — воскликнул мистер Дворкиц, напрягаясь.

— Паршивая неблагодарная свинья, — повторил Клят. — Нет! Подожди минутку. Дай мне договорить. Контекст оправдывает средства. — Его большая плоская рука поднялась, словно останавливая любое опрометчивое действие со стороны мистера Дворкица. — Скажи, проявлял ли я к тебе хоть малейшее неуважение? Никогда! Ни разу! Позволял ли я тебе сомневаться, что считаю тебя величайшим, благороднейшим, грандиознейшим из ныне живущих писателей? Не позволял. Так было, так есть, так всегда будет. Во веки веков. Я любил тебя на грани идолопоклонства — и все еще люблю. Твоя карьера была, есть и будет мне дороже рубинов. Это в контракте, и никто на свете не скажет, что я нарушил контракт. Нет. Я твой поддакиватель. Твой послушный слуга. И все равно — все равно я говорю тебе: ты паршивая неблагодарная свинья.

Мистер Дворкиц сделал шаг к окну, развернулся и обратился к распоясавшемуся приспешнику с требованием:

— Что это значит? К чему ты клонишь?

— Именно к тому, что говорю. Был тут этот Пестрикс…

— Я не хочу слышать о Пестриксе.

— Был тут этот Пестрикс, самый опасный человек на твоем пути к известности. Да его уже приглашали читать лекции в Варшаве и Осло будущей весной! Да-с. В Осло. А теперь не пригласят. Он не поедет. Никуда не поедет. Он убран с дороги. Его нет на карте. И путь для тебя свободен.

— Что ты сделал?

— Ничего. Просто задал тут и там пару неудобных вопросов. Всполошил голубятню. Я ничего не знал наверняка, но моя догадка оказалась дьявольски удачной. Да собственно, даже сейчас я ничего не знаю наверняка. Абсолютных доказательств пока что нет. Но они и не требуются. Мистер Пестрикс всегда стеснялся фотокамер, а сейчас стесняется больше, чем когда-либо. Никто не знает, куда он делся в последние дни. И всю эту идею с лекциями по европейским столицам и прочему он забросил. Забросил вчера. Сказал, хочет уехать за границу и сосредоточиться на работе. Вот и все.

У Клята был вид человека, закрывающего некий вопрос с концами.

— Хорошо бы в этой конторе нашлось немного джина, вустерского соуса или хотя бы красного перчику, — сказал он. — Плохо мы тут всё обставили, скучно. Ну да ладно.

— Раз уж я столько знаю, могу узнать и все остальное, — сказал мистер Дворкиц после паузы.

— Я этого ожидал, — сказал Клят и какое-то время печально размышлял о недостатке доверия у своего героя. Затем, с видом превеликой усталости, рассказал, что ему известно о вероятном тождестве мистера Пестрикса с пропавшим Дэвидом Льюисом. Сведения были неполны. Идеи его вращались вокруг возможности уничтожения репутации конкурента.

— Где-то у него есть первая жена. Я пока не смог ее найти. Но это все, в общем-то, я проверну… найдется, куда денется… за этим парнем тянется жирный бикфордов шнур!

Он рассказывал свою историю, совершенно не подозревая, что именно в этот момент мистер Дэвид Льюис, вернувшийся из воображаемой ссылки в Белфасте, сидит за столом в конторе своего брата в Кардиффе и объясняет обстоятельства своего бегства из дома врачу, редактору отдела новостей второй кардиффской газеты и двум ответственным полицейским чинам — и так начинает долгий и сложный процесс открепления Альфреда Пестрикса от его прошлого. Кляту и в голову не приходило, что Пестрикс может взять быка за рога таким вот образом.

— Мы его обезвредили, — сказал Клят. — Вот и все.

— Ото всего этого я умываю руки, — сказал мистер Дворкиц.

— У тебя на руках и так ни