Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

Она опустила взгляд на ручное зеркальце, лежавшее на столе ничком, словно пряча от нее отражающую поверхность. Затем усилием воли подняла глаза и встретила серьезное, но отнюдь не унылое лицо в стекле.

Брунгильда изучала Брунгильду.

— Да, — вслух сказала Брунгильда и не потрудилась добавить ничего больше, потому что другая Брунгильда понимала все без слов.

«Мы всегда были просты, потому что никогда не делали ничего, выходящего за рамки нашей привычки. И мы не думали, что что-то может нас удивить. Не думали, что можем удивить сами себя. Но теперь начинаем понимать… как жизнь может быть сложна… Теперь мы лучше будем понимать других людей».

Она медленно провела пальцами по слоновой кости оборотной стороны зеркальца, обдумывая практическую проблему. Она пришла к определенному выводу относительно того, что до сих пор оставалось в ее уме нерешенным.

— Ничего серьезного не было, — сказала она вслух.

Но вскоре Брунгильда начала сомневаться, что свершившиеся события всегда можно вот так вот запросто отмести.

Даже воспоминания прятать не так-то легко.

§ 1

Когда после двухдневной задержки мистер Роуленд Дворкиц наконец вернулся домой и его шаги послышались внизу, в холле, жену его охватила паника. Ей показалось, что если она не спустится немедленно и не взглянет ему в лицо, то потом у нее могут возникнуть с этим трудности. Но с чего бы ей скрывать свои чувства? Опасения оказались напрасны: по какой-то причине, выяснившейся далеко не сразу, он выказывал несомненное нежелание поворачиваться к ней лицом. Он подошел к подножию лестницы, поцеловал ее, так сказать, в лоб — поверх ее головы — и тотчас поднялся наверх, ни разу не оглянувшись.

За чаем Брунгильда впервые догадалась, почему он так избегал ее взгляда. С левой скулой и бровью что-то случилось: его обычно эластичная кожа заменилась более твердой, блестяще-розовой поверхностью, и от нее, захватывая веко, протянулись светлые участки, кое-как прикрытые пудрой.

— С твоим глазом что-то случилось, Роули? — спросила она.

— Я знал, что ты заметишь, — сказал он с горечью.

— Это из-за того, что ты сел у окна, — сказала она, смягчая свое замечание. — Косой свет как раз на тебя падает.

— Это загримированный фингал. Стряслась одна оказия, когда я гостил в Данбаттоке. Местная молодежь устроила мне небольшую «обмозговку», так они это называют.

— Я что-то видела в одной из газет.

— Не следовало этому появляться в газетах.

— Это было в письме в какой-то местной газете. Кто-то протестовал против… глупого разгула, кажется? Я не могла понять.

— «Глупый разгул» — точное описание. Эти молодые варвары вовлекли меня в самое отвратительное, банальнейшее студенческое рукоприкладство. Как же это неестественно. А я ведь раньше не понимал. Какие-то глупые заразительные обычаи… Один университет или медицинский колледж подражает другому и пытается выдумать что-то еще глупее. Ну, в общем, меня встретили на станции в некоем подобии процессии, в таких эксцентричных, знаешь ли, костюмах… проводили до аудитории, где я должен был читать лекцию… ну и вся их шутка — если это, конечно, можно назвать шуткой — заключалась в «обмозговке с последующим захватом дичи».

— Дичи?

— Меня. Какая же глупость и пошлость! Они бросали в меня все, что попадалось им под руку, — кульки с мукой и с… ну, со всяким прочим. По сути — закидали лектора! А один болван метнул эту репу… Они еще надеялись, что я потом стану им что-то читать! Да уж, держите карман шире! Это форменное издевательство! И ничего смешного в этом нет!

Очевидно, Роули не хотел больше об этом распространяться. Брунгильда подавила фантазию, рисовавшую Роуленда всклокоченным, с фингалом — все еще доброжелательным и изо всех сил пытающимся покорить ершистые студенческие умы, — и у нее промелькнуло перед глазами мимолетное видение: яркие молодые создания на галерке аплодируют своей загнанной «дичи», почти не слушая, гадая, а не поддать ли еще немного жару этому старому индюку, не задать ли ему «обмозговку» поосновательнее.

— Это была хорошая лекция, — сказала она, — и в «Дейли телеграф» отдали ей лучшую часть колонки. Читалась она на ура. А затем ты поехал в замок Гарви. Хорошо провел там время?

— Ну, не считая этого фингала.

— И автомобильная поездка в Джон-о-Гротс — и яхта?..

— Иные тамошние пейзажи оказались совершенно неожиданными, — сказал Роуленд с очевидной отстраненностью, словно защищаясь.

Значит, и там безоговорочный успех не ждал его.

— Бетти испекла твои любимые сдобные булочки, — сказала Брунгильда.

Роули взял булочку с видом полнейшего равнодушия к подобным мелким мирским радостям.

§ 2

По пути домой мистер Дворкиц заехал в контору в многоквартирном доме, и там у него состоялся довольно-таки неприятный разговор с Клятом. Он считал, что случившийся в Данбаттоке инцидент целиком на совести ассистента; Клят, как ему казалось, умышленно подставил его под унижения, а затем бросил, и об этом-то Роуленду хотелось потолковать с ним ясно и убедительно. Кляту следовало быть там — и перехватить ту чертову репу!

Мистер Дворкиц появился около двенадцати дня без предупреждения, и состояние конторы лишь усилило его недовольство Клятом. Здесь пахло затхлостью и запустением. Не убирались много дней. Повсюду виднелись следы поспешного ухода. На кресле лежал раскрытый вниз обложкой «Брэдшоу» — железнодорожный справочник. Письменный стол и пол были усеяны обгоревшими спичками, окурками, клочками бумаги. На диване стояли три пустые пивные бутылки и пустой же стакан с мухой, утонувшей в остатках пива на дне. Под дверной щелью для писем валялось несколько нераспечатанных конвертов и кипы газетных вырезок, разбросанных по полу. Мистера Клята, по-видимому, срочно отозвали — в тот самый момент, когда он сражался с пасьянсом. Карты так и лежали рядами и стопками — в том виде, в каком он их оставил.

— Фу, — сказал мистер Дворкиц и распахнул окно. Одна карта из пасьянса чуть-чуть сдвинулась с места, но в итоге передумала улетать.

Ничто не указывало, когда Клят может возвратиться, и мистер Дворкиц решил, что стоит воспользоваться случаем и просмотреть папки, где скрупулезно содержались данные по их разнообразным кампаниям. Первая попавшаяся ему папка была подписана звучно: «Континентальный престиж». Она состояла в основном из рукописных заметок, и тут Роули впервые обнаружил необычное качество почерка Клята. Это был крупный, неоформленный школьный почерк с длинными наклонными петлями и судорожными завитушками; строки шли длинными восходящими дугами поперек страницы, а размер букв уменьшался книзу и вправо. Мистер Дворкиц видывал прямые почерки и наклонные, но таких вот откровенно параболических вывертов — никогда. Записи были отрывочны, предназначены, очевидно,