Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

Внезапно его манера стала очень серьезной.

— Мистер Дворкиц, — сказал он, — я думаю, вы должны осознать, что я, в известном смысле, напился. Мне должно стать еще хуже, прежде чем станет лучше. Вы, возможно, отметили кое-какие недвус… надысь… черт! Недостатки в моем поведении. Я приехал из Кардиффа ночным поездом. Я ничего не ел на голодный желудок. Завтра я буду ужасно страдать от больной печени. И весь покроюсь жуткими пятнами. — Клят, казалось, хотел изобразить пятна на всем себе соответствующим жестом, но это было ему не под силу. — И это будут не просто пятна. Это будут блуждающие пятна. Даже хуже, чем у далматинца. Кажется, у меня камни в желчном. Я думаю, если вы пока оставите меня здесь сейчас и позволите побороться с пыс… последствиями интоксикации… то уже через денек-другой я вернусь в строй и смогу действовать более эффективно. В моей миссии. Мной самоназначенной. Самовыбранной. В Кардиффе я провел довольно странную операцию… Напряженную. Пришлось принять на грудь дикий объем выпивки, вот я и перевозбужден. Возможно, я перебрал. Мне было трудно ориентироваться. Временами мне казалось, что я оплачиваю выпивку в полном одиночестве. В абсолютном, так его, одиночестве.

§ 3

Три дня спустя мистер Дворкиц застал контору выметенной и прибранной, а Клята — вернувшимся в свое обычное состояние оживленной трезвости. Он, казалось, забыл об уничтоженном им мистере Пестриксе.

— Вы созрели, мистер Дворкиц, для первого большого турне, — сказал он, расхаживая по комнате и делая пассы руками. — Сейчас самое время. И это мое дело не меньше, чем ваше. Расходы не должны быть чрезмерными. Хотя, разумеется, мы должны обеспечить себе достойные условия. У меня чутье на такие вещи, инстинкт. В моем мозгу есть некая данновская зона[58], данновский ганглий. Орган предчувствия и провидения. Время пришло. Момент настает. Я слышу жужжание часового механизма перед тем, как часы пробьют. А кроме того, — добавил он с приливом откровенности, — если я задержусь в этой проклятой конторе еще дольше, печень меня доконает. Ей нужна стимуляция, она требует этого очень громко и настоятельно. Бывают мгновения, когда я чувствую жуткую тягу к выпивке. Мой дух восстает против этого. Выпивка — это пассивная стимуляция. Нет, сэр. Позвольте мне действовать. Позвольте — движение! Позвольте — действие!

Мистер Дворкиц сидел на письменном столе в непринужденной изящной позе.

— Но я думал, — сказал он, — что все это должно было прийти гораздо позже. Когда мое положение здесь и в Америке утвердится на более широкой основе.

Мистер Клят поник и разрубил воздух перед собой рукой на множество тонких ломтиков.

— Время, — прошипел он, — СЕЙЧАС.

Он внушительно замолк.

— Мистер Дворкиц, в настоящий момент наблюдается заметная нехватка великих людей.

Мистер Дворкиц скромно изобразил, что не понимает, как это относится к нему.

— Наблюдается всеобщий недостаток. Нужда. Не хватает великих художников. Их просто нет. Нет новых великих писателей. Наш озабоченный мир перестал их производить. Мировое производство великих людей в областях Литературы, Искусства, Мысли пало. Конец эпохи. Аналогично — наблюдается тревожное падение рождаемости, ну или… Как ни посмотри, это все — сходные явления. Условия изменились. Публика изменилась. Поэтам и романистам больше не под силу расти неуклонно и верно, двигаясь к твердой, несокрушимой величине — точно так же, как кристаллам не под силу сформироваться в водовороте. Ничто не формируется так, как надо. Вот мы и ищем… Нобелевский комитет ищет. Правительства ищут; в особенности срочно нужен великий писатель нацистской Германии. Германии нужен великий писатель, чтобы прославлять, воздавать почести, возвеличивать нацистов. Как чтили и славили Лонгфелло, Теннисона, Диккенса, Теккерея, Толстого, Гёте — и они приносили почет своим культурам. Пара-тройка великих фигур еще осталась. Реликтовые фигуры, довольно одинокие в своей величине, благородные памятники самим себе, великие люди на шестом-седьмом десятке. Автобиографичные. Но когда мы ищем новых Гениев, что мы находим? Они приходят и уходят. Сегодня они — авторы бестселлеров. Но уже завтра ими топят печь. Это жестокая и полная борьбы экосистема, вроде тропической чащи. «Нас слишком много», как сказал тот маленький мальчик в «Тэсс из рода д’Эрбервиллей». Где все — там никого. Неопределенная толпа. Всеобщая робость. Критика нерешительна. Громкие похвалы сегодня — отказ от них уже завтра. Публика мнется, правительства боятся ошибиться, выставить себя на посмешище. Мы живем в период неопределенности, глубокой неопределенности.

Все это Клят произнес очень быстро, а потом переменил тон на более осторожный и доверительный.

— Шрёдерер, — сказал он, — не дурак.

Мистер Дворкиц навострил уши.

— Мне случайно стало известно, что у него был опцион не менее чем на три — три! — следующие книги Альфреда Пестрикса. Так-то и объясняется тайна приглашений мистера Альфреда Пестрикса читать лекции в Сорбонне, в Осло, в Варшаве, там и сям. Это реклама, хорошая и продуманная. Реклама будущих книг, еще даже не написанных. Но уж теперь-то наш Шрёдерер будет гол как сокол. Можно забыть о Пестриксе. Его репутация сокрушена. Я упоминаю его только как пример. На сей раз Шрёдерер поставил не на ту лошадь. Его знаменитое чутье оказалось обманутым. Горошина оказалась под другим наперстком. Он учуял момент, но ошибся в человеке. В настоящий момент на рынке есть лишь одна фигура, пригодная, имеющая право, призванная выйти в этот пустой свет рампы, в этот ноющий, неудовлетворенный свет рампы нобелевской литературной ситуации. Так вот, свет рампы, мистер Дворкиц, ваш — законно ваш. Вам надлежит выступить сейчас. Вы просто обязаны выступить сейчас. Писатель, снискавший общественное уважение, кое-чем обязан своим сторонникам, хотя бы в смысле достоинства. Noblesse oblige[59]. Бывают такие времена, когда скромность становится преступлением.

— Бывают времена, — с юмористической улыбкой сказал мистер Дворкиц, — когда я мог бы заподозрить вас в лести.

— Существует и такая вещь, как лестная правда, — парировал Клят. — Но хватит об этом. Итак, я навел справки, подергал за ниточки. Мистер Дворкиц, неважно как, но эта сорбоннская дата — ваша. Вы должны ехать в Париж. Я вышел на связь с небольшим, но эффективным рекламным агентством там. А после этого — Гаргалия.

— Гаргалия?

— Вся та обширная область Европы, которая, когда говорит, горлом клокочет, — эта старая добрая гортанная Европа. Берега Северного и Балтийского морей! От Шотландии до Финляндии, земли запретов и повального алкоголизма. Там, в этом краю непуганых птиц, еще жива легенда о литературной личности. Мы должны ухватиться за нее и оживить, пока не поздно. Нам нужно двинуть через Голландию в Данию, проехать Норвегию, Швецию, Финляндию — с лекциями, приемами, завязыванием дружеских связей, кланяясь