Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

— Мистер Клят вызывает у меня тошноту, — сказала она. — Я никогда не встречала человека, вызывающего у меня такой рвотный рефлекс. Но, может, у меня просто предубеждение против косоглазых мужчин.

Она повернулась, чтобы подняться в дом. Какой-то забытый, склонный к статистике уголок ее мозга прикидывал, какова сейчас доля мужчин с косоглазием среди взрослого мужского населения Британии.

Каковы шансы, что этот тип…

Но ее совесть протестовала: все-таки в определенных вещах даже подозревать Роули нечестно. Тем более сейчас, когда все складывается так, как складывается. Брунгильда ратовала за честную игру по отношению к Роули — насколько это возможно.

§ 5

Роуленду предстояло сообщить Брунгильде кое-что, и Брунгильде предстояло сообщить кое-что Роуленду, но уже более трех недель ни тот, ни другая не решались на откровенность.

Мистер Дворкиц хотел прояснить, во-первых, что Брунгильда должна поехать с ним в Париж на сорбоннское представление — предварительно освежив свой очень хороший французский акцент и свой очень скудный французский словарь, — а во-вторых, не должна рассчитывать, что ее возьмут на аналогичное турне в Гаргалию, так как, не говоря уже о том, как очевидно невыносимо ей будет путешествовать вместе с незаменимым Клятом, есть еще более неизбывная проблема: ее сковывающее влияние на стиль Роуленда. Ему предстоит быть цветистым; придется разыгрывать Scrittore Galantuomo в полную силу — и так далее. Ехать в ином расположении духа просто нелепо.

Роуленду казалось, что лучшая линия — подчеркнуть сугубо мужской характер литературных банкетов в этих странах и использовать фразы Клята о том, что ей будет скучно, что ее «сдадут в гардероб». Однако робость, которую Брунгильда всегда в нем вызывала, день за днем приковывала его язык к месту. Когда же наконец он добрался до объяснения, то обнаружил в ситуации весьма любопытную новизну, устранившую необходимость в большей части его тщательно отточенных отговорок. Брунгильда слушала вступительные объяснения с бóльшим, чем обычно, спокойствием. Затем заговорила.

— Я все равно не смогла бы поехать в эту экспедицию, — сказала она. — Я сейчас не могу плохо питаться в отелях. Ох, я должна себя беречь. Сомневаюсь, что смогу поехать с тобой и мистером Клятом даже в Париж. Понимаешь… мне, наверное, следовало сказать тебе раньше… но ты станешь… отцом… может быть, чуть больше чем через семь месяцев.

— Что?

Первая его реакция — чистейшее раздражение.

— Что за вздор, — брякнул он.

— Ну, дорогой, это не совсем тот тон, который я от тебя…

Он совершенно не слушал ее.

— Но я думал, ты всегда… — начал он.

— Ну а я нет, — ответила она с расстановкой, выдержав его взгляд. А затем добавила с еще большей расстановкой: — Понимаешь, я собираюсь… иметь детей, Роули… Для этого я и создана Природой. Я слишком долго относилась к нашей половой жизни легкомысленно.

На миг могло показаться, будто они — два совершенно чужих друг другу человека, столкнувшихся лицом к лицу. Затем новая, выстроенная доброжелательная личность Роули завладела сценой.

— Это почти чудо, — неуверенно попробовал он.

— Так случилось, — сказала она.

— Я должен радоваться, что стану отцом.

— Полагаю, мне следовало посоветоваться с тобой. Но… мне казалось, что твое внимание ко мне становится немного… поверхностным. Возможно, я была эгоистична. Мне хотелось иметь что-то свое — по-настоящему свое. Мне хотелось иметь собственную роль.

А затем, повинуясь своей природной правдивости, она добавила:

— Это случилось. Так или иначе. И я рада, что это случилось.

— Я буду рад стать отцом, — повторил он с большей уверенностью. — Да.

Он сделал шаг-другой от нее и обернулся. Новый расклад нравился ему все больше и больше.

Он позволил себе заметно просветлеть.

— Конечно, — сказал он. — Отец!.. Странно, что я удивлен… Брун! Я рад, что ты это сделала. Я рад, что ты подумала об этом. Это было прекрасно и мудро с твоей стороны. И сделать это так… без огласки! Это… это придаст полноту нашей семье! Все точно проверено? Кто у нас будет, как думаешь — сын?

— Да. Надеюсь, будет сын. Для начала.

— Ох, это совершенно новая фаза жизни для меня — для нас обоих! Ты прекрасно обо мне заботилась долгих семь лет, моя дорогая. Прекрасно. Я пользовался твоей щедростью… Что ж, теперь какое-то время я буду заботиться о тебе!

И пока Роуленд говорил, он уже видел, каким он может выглядеть в роли отца — великолепного отца, заботливого, ожидающего мужа этой тихой, прекрасной, покорной жены — ответственного, но все еще доброжелательного. Она все равно должна поехать в Париж — просто чтобы вызвать там уважительную зависть мужчин. Вызывать зависть — это одна из чистейших человеческих радостей. Он знал, что Альфред Пестрикс восхищался Брунгильдой, он видел это по его глазам. Этот человек вожделел Брунгильду. Не для него и ему подобных такая женщина! Яркий контраст между его собственным контролируемым и упорядоченным владением миром и импульсивной, беспорядочной жизнью того человека величественно вырисовывался перед Роулендом.

— Я буду заботиться о тебе, — сказал он. — Я, возможно, буду даже немного властен с тобой — ради тебя, ради нас. Ради всех троих.

Какими бы ни были колебания в ее чувствах к нему, она никогда по-настоящему не переставала верить, что Роуленд — самое потешное существо на свете. Качество ее веселья, возможно, изменилось, но количество никогда не уменьшалось. Никогда еще Брунгильда не осознавала так ясно, что самые забавные его проявления — те, что он даже не осознаёт.

— Дорогой, — сказала она, — я знаю, ты будешь чудесно заботиться обо мне.

Для начала он властно приблизился к ней и заключил в объятия.

— Вот так, — произнес он, полный спокойствия, в то время как ее охватило желание сбежать. Он обнял ее, похлопал по плечу. Так они и застыли на мгновение, пытаясь казаться бодрыми, несмотря на обстоятельства. «Что еще остается делать?» — спрашивала она себя.

«Глупый старый Роули, — думала она, — обманщик и обманываемый, но в какой-то степени терпеливый и даже милый… Основательный. Материально обеспеченный. С едва уловимым запахом мыла и табака. Женатый — чрезвычайно крепко женатый на той, о ком он никогда ничего не узнает, да и не стремится узнать». И она замужем за ним. И при этом она убегала от него — покидала все, что держало ее в парализованном состоянии семь долгих лет, — стремясь к чему-то глубоко личному, по своей сути сокровенному и предельно, безо всяких оговорок, реальному.

Она обрела свою сущность. Ее показная добродетель была сброшена. Теперь она — такая же обманщица, как и все. Теперь она — лицемерка, как