Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

Ее мысли свернули в сторону. Ребенок? Однако ребенок будет иным. Ее ребенок никогда не будет обманывать, никогда не станет притворяться. Ее ребенок определенно во многом превзойдет всех, кто был до него. Каким-то образом… Нынешний уклад попросту не годится для ее ребенка. Вот о чем она должна позаботиться…

— Нет, — произнесла она и высвободилась из его объятий, оставшись стоять одна. Казалось, она устремила взгляд на что-то, внезапно появившееся за тысячи миль отсюда.

— Нет? Интересно, о чем это ты думаешь, — сказал мистер Роуленд Дворкиц. «Право, как жаль, — задумался он, — как же жаль, что даже самым проницательным и ироничным из романистов не дарован свыше дар чтения мыслей. Какой бы материал скопился…» — Часто, Брун, — признался он, — я понятия не имею, о чем ты думаешь.

§ 6

Довольно взволнованная молодая женщина сидела в кресле у себя в комнате после этой трогательной сцены.

— Вот так, — сказала она.

Она тихо повторила его слова:

— «Часто, Брун, я понятия не имею, о чем ты думаешь». Так откуда ему знать?

А сейчас, особенно сейчас, ее мысли казались менее ясными, чем когда-либо прежде; они текли сквозь ее ум уже не рябью прозрачной воды, а радужными мутными пятнами.

— Я думала, что сама распоряжаюсь своей жизнью… Но жизнь на мне потопталась. А что, если где-то все же есть Бог?

Ее былые богословские убеждения оказались утрачены. От концепции Всеведения, представлявшего собой бездушную, бесконечную энциклопедию, она отказалась много лет назад. Также исчезла вера в любящего Бога, отчего-то позволявшего чадам, застигнутым войной, играть со спичками. Образ «садовника» из произведений Вордсворта был изгнан из ее картины мира под давлением размышлений о гигиене и наименее привлекательных сторонах физиологии и патологии. Она тихонько исповедовала атеизм, не делясь этим ни с кем, как и многие. Однако, к своему изумлению, в состоянии странного возбуждения она стала размышлять: не является ли Великий Пан — лохматый, зловонный, озорной, с рожками, острыми ушами и раздвоенными копытами — даже более близким к фундаментальным истинам Бытия, чем христианский Бог?

В последнее время Брунгильда ощущала, что порядочно окрепла умом. Прежние ее нерешительность и разброд мыслей сменились спокойной уверенностью. И теперь она как никогда остро чувствовала, что глубоко понимает свой внутренний мир. Вместо того чтобы ощущать себя самым бесцельным созданием, она увидела перед собой четко обозначенную жизненную миссию.

— Я заведу не одного ребенка, а целый выводок — и воспитаю их так основательно, как только смогу. Для этого я и была создана. Это будут веселые, увлеченные дети. И пусть мужчины и дальше пребывают в своем блаженном неведении — они знают о жизни гораздо меньше нашего… А мой маленький бунтарь будет с самого детства бить по их напыщенным фасадам — бить с тревогой и упрямством в своих карих глазенках… Конечно, чем-то мне придется пожертвовать. Я не смогу контролировать все. Если для Роули нет ничего важнее его Нобелевской премии, а я осознала, что мне необходима суматоха, связанная с детьми, разве каждый из нас не вправе получить желаемое? И в самом лучшем виде? И любыми доступными средствами? Когда все устаканится, я смогу направить свои силы на что-то значимое, например на образование. И на политику. Чтобы никто не причинял вреда моим детям, не растрачивал их жизнь и не обрекал на голод, но и не оставлял жить без разумной цели… Если вообще существует какая-то цель в нашем мире.

Она повернулась боком к туалетному столику и оглядела себя. Ее стройное, длинное тело всегда было для нее важно. Именно любовь к этой изящной фигуре позволяла ей сдерживать тягу к деторождению. Но теперь ей было совершенно безразлично, уйдет ли эта грация. Возможно, как шептал обитавший в ней Великий Пан, за каждой красотой таится возможность чего-то еще более прекрасного. Если бы все не случилось так, как случилось, она сохранила бы эту прекрасную фигуру — и засохла бы в ней бесплодно. Из свежего юного тела она превратилась бы в тело законсервированное.

Она наклонилась к зеркалу и изучила свою изменившуюся шею и грудь.

— Маленькие голубые жилки, — прошептала она.

Она посмотрела в зеркало на свое серьезное лицо.

Ей предстояло стать очередным воплощением фасада. Любое существо, осознающее себя и активно действующее, обязано иметь своего рода фасад; обращать этот щит к миру и отдавать себе отчет в собственном существовании… И все же эти внутренние потоки, волновавшие ее, завладевшие ею и наполнявшие ее таким глубоким, таким иррациональным чувством удовлетворения, несли в себе мощный намек на подлинность и значимость всех этих новых переживаний.

Ее чувства реальны.

Если только реальность вообще возможна в рамках человеческого опыта.

Объема уже поведанных здесь событий, как видится, вполне достаточно для романа. А роман этот — о том, как Брунгильда Дворкиц повзрослела и стала нормальным взрослым человеком, со всеми причитающимися фасадами. О том, как складывались дела мистера Дворкица и мистера Клята в литературных столицах Европы, о зреющем обаянии и достоинстве мистера Дворкица, который день ото дня становился все более блистательно-доброжелательным, о темпераментных эскападах мистера Клята и о веселых и запутанных, чуть ли не романтических приключениях этих двух джентльменов в Софии, Стокгольме, Таллине, Осло, Варшаве и Праге здесь ничего не сказано. Как не сказано и о трудных и извилистых злоключениях мистера Дэвида Льюиса в Кардиффе. Очистив свою репутацию от обвинений в убийстве и двоеженстве и совершив кое-какие мелкие реституции, он тихо ушел из поля зрения местных жителей — и исчез. Только в одном покинутом доме память о нем хранили. Одних только речей миссис Льюис по поводу всего этого хватило бы на целый том. Эта дама до сих пор никак не появлялась у нас на сцене — только в качестве голоса за кулисами. Так пусть лишь голосом она и остается. Увы, мы с ней обошлись несправедливо.

Не будем мы углубляться ни в новое, полумистическое самоотречение миссис Брунгильды Дворкиц во имя физического возрождения нашего мира, ни в стойкие и в конечном счете успешные попытки мистера Альфреда Пестрикса заново материализоваться — в качестве чуть ли не единственного британского писателя с непомерно густой бородой, да при трубке, естественно дополняющей его «дубровницкий» образ. Несколько лет он хранил молчание, и его поздние работы — пусть даже и глубокие, вдохновляющие и хорошо принятые — едва ли оправдали обещания его ранних книг. Он так и не стал серьезным соперником