Дочери Батавии - Стефани Кунс

Ощутив укол ностальгии, Саския вдохнула смесь землистых, металлических, пряных и горьких запахов амбулатории и перенеслась в кабинет отца – в день, когда узнала, что подарки бывают разными.

* * *

Кузнец принес младшего сына в отцовскую амбулаторию в Гронингене, располагавшуюся на первом этаже их дома на улице Хофстраат.

– Он споткнулся, и нога попала в колесо кареты.

Не в силах спокойно слушать всхлипы мальчика, Саския выбежала из кухни, где должна была заниматься вышиванием, и встала подле него.

– Не бойся, – успокоила она его, положив одну руку ему на плечо, а другой сжав его холодные пальцы. – Здесь тебе ничего не грозит. Pappie тебя вылечит. – Мальчик немного успокоился, и, хотя в глазах блестели непролитые слезы, доверчиво взглянул на Саскию.

Отец вправил перелом. Услышав хруст кости, Саския даже не дрогнула. Когда от боли и потрясения мальчик потерял сознание, она вытерла его бледный лоб и подготовила ингредиенты для простого обезболивающего порошка из соли и толченого корня лопуха.

Когда кузнец с сыном ушли, отец положил ей на макушку большую ладонь и наклонился, вглядываясь в ее лицо.

– Сасси, – сказал он, – думаю, у тебя есть дар: твои руки исцеляют. Будь ты мальчиком, могла бы стать врачом, как твой отец.

Саския посмотрела ему в глаза и вздернула подбородок. Мама всегда говорила, что он у нее волевой.

– Придется притвориться, что я твой сын, pappie. Я хочу стать твоей ассистенткой.

Отец зашелся хохотом, хлопнул себя по колену, и тут в дверях появилась мать.

– Питер! – воскликнула она и вскинула глаза к потолку. – Как я воспитаю нашу дочь благородной дамой, когда ты потакаешь ее интересу к анатомии? Из-за тебя она совсем забросила вышивку!

Отец выпрямился и нахмурился. Он был настоящим гигантом, мама иногда называла его великаном – таким же ласковым тоном, каким звала Саскию mijn lieveke – «моя милая».

– Ты ничуть не боишься свою мать, верно? – спросил он.

Деловито сворачивая льняные бинты, Саския ответила:

– Гораздо меньше, чем ты, pappie.

Улыбка осветила его широкое лицо – он пытался не рассмеяться снова. Потом потер подбородок и взглянул на жену.

Мать Саскии вышла за человека более низкого сословия, и ее семья от нее отреклась. Саския узнала об этом всего несколько недель назад, случайно подслушав разговор, не предназначенный для ее ушей. Тогда Саския поняла, что мать любит отца так сильно, что ни в чем ему не откажет, и перестала бояться ее недовольства.

Родители по-разному проявляли свою любовь к ней; грубоватая доброта отца уравновешивалась ласковыми мамиными объятиями. По вечерам, когда отец объяснял, как устроены кости и мышцы, а мать сжимала в руках семейную Библию и слушала его, тихое счастье отражалось на ее лице, смягчая черты.

В глубоком детстве Саския садилась к отцу на колено и прижималась к его широкой груди; он курил трубку, а мама вслух читала Библию. Саския больше всего любила рассказы из истории Израиля, насыщенной событиями и битвами: о злых царях, встретивших справедливый конец, и героях, сражавшихся с язычниками. Отец обычно выбирал притчи, а когда мама злилась, говорил Саскии: «Лучше жить в пустыне, Саския, чем со сварливой женщиной»[8].

В шестьдесят втором псалме у матери была любимая строчка, которую она часто читала как молитву: «Ты Бог мой, Тебя от ранней зари ищу я; Тебя жаждет душа моя, по Тебе томится плоть моя в земле пустой, иссохшей и безводной»[9].

Отец взъерошил ей волосы.

– Поможешь мне завтра, Сасси. А сейчас ступай подсоби маме с ужином.

– Да, pappie.

Она скрутила последний бинт и вышла из амбулатории вслед за матерью.

Ее желание помогать отцу внесло разлад в их маленькую семью. Она почувствовала это за ужином: мама долго возила соленую селедку по тарелке и наконец отдала свою порцию отцу. Может, дело было в том, что Саския становилась старше?

В этот раз за ужином не последовало ни библейских историй, ни научных объяснений. Когда отец усадил ее на колени, она уловила его напряжение и не стала возражать, хотя считала, что на колени берут только малышей.

Мама нервно сглотнула.

– Мы должны тебе кое-что рассказать, lieveke.

Она сказала, что теперь дочь достаточно взрослая, чтобы все понять. Речь шла о событии, случившемся тринадцать лет назад; отец с матерью были женаты уже несколько лет, и к ним обратилась за помощью женщина из маминого прошлого.

Эта женщина явилась к ним в смятении, так как ждала ребенка, а мужа у нее не было. Мама с папой ухаживали за ней до родов, а потом женщина ушла, как они и условились. Ребенок остался у них. Это оказалось двойным благословением, ведь Господь не дал им собственных детей.

Мама вложила Саскии в ладонь маленькую вещицу. Ее родная мать попросила, чтобы этот подарок передали Саскии, когда та станет достаточно взрослой и узнает правду.

Саския рассмотрела фарфоровый медальон в изящной серебряной оправе. На белом фарфоре был изображен синий тюльпан.

– Твоя родная мать выбрала делфтский фарфор из-за его прочности. Она заказала два одинаковых медальона, – мама улыбнулась с ласковой досадой. – Знала бы ты, сколько раз она гоняла твоего отца к ювелиру устранять малейшие изъяны. – Мама кашлянула. – Второй медальон она оставила себе на память. Твоя родная мама не могла сама тебя растить, но она тебя любила. Пусть этот медальон всегда напоминает о ней.

Саския приблизила медальон к глазам, прищурилась, рассмотрела изящные листья и завитушки и искоса взглянула на мать, наблюдая за ней.

– Твоя родная мама говорила, что тюльпаны тянутся к свету и сворачивают лепестки с наступлением ночи. Она хотела, чтобы ты всегда следовала за солнцем и не отказывалась от мечты, ведь ей самой это не удалось.

Саския зажала медальон в ладони.

– Куда она уехала?

Мама перевела взгляд с Саскии на отца.

– Я не знаю.

Саския разжала кулак и снова посмотрела на медальон.

– Если не хочешь, необязательно его носить, – сказала мама. – Мы сохраним его для тебя. Ты и сама можешь хранить его в шкатулке для драгоценностей или…

Саския взглянула на мать, чье лицо изрезали тревожные морщины.

– Мне жаль женщину, которая меня оставила, но мне не нужна другая мама, кроме тебя.

– Спасибо, моя дорогая. – Мать коснулась губами ее лба. Ее поцелуй был легким, как перышко.

Тут отец попытался усадить на колени и маму, но для двоих не хватило места, и Саския с визгом повалилась на пол, опрокинув мамину корзинку для шитья.

– Питер, – укоризненно произнесла мать, – что ты