Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

– Джидду, а теперь нам можно домой? – спросил дедушку маленький Юсеф.

Яхья не мог солгать, но не решился и открыть правду. Он поцеловал внука, обнял крепче, прижал к груди и произнес:

– Поспи немного, йа ибни, поспи, йа хабиби.

«Мой сынок, мой любимый».

Назавтра автоматные дула, направленные им в спины, закрыли тему возвращения. Три дня и две ночи брели жители Айн-Хауда – то вверх по каменистым склонам, то вниз, под прицелами неумолимого солнца и невидимых снайперов. В пути погибли мальчик с диабетом и его бабушка: оба просто упали – и скончались. У одной женщины случился выкидыш. Две другие матери несли безжизненные тела своих малышей. Наверное, находись город Дженин хоть на милю дальше, беженцы до него просто не дошли бы. В поток из Айн-Хауда вливались людские ручьи из других селений, когда это происходило, можно было ненадолго присесть, передохнуть. Вновь прибывшие делились едой с теми, кто шел уже давно, одалживали одеяла, давали напиться; жители самого Дженина многих приютили в своих домах, а вскоре из Иордании, Ирака и Сирии доставили палатки. Так, рядом с городом Дженином вырос лагерь под тем же названием.

С этих холмов беженцы из Айн-Хауда могли смотреть назад, на селение, куда им не суждено было вернуться.

Селение Айн-Хауд в 1189 году основал один из генералов армии Саладина – а через восемь столетий сыны и дочери Палестины были изгнаны с этой земли. Яхья пытался сосчитать поколения своих предков, которые жили и умирали в Айн-Хауде – получилось сорок. Сами подсчеты не составили труда, ведь арабы имеют обычай нарекать детей так, чтобы прослеживалась родословная, и к основному имени прибавляют пять-шесть имен прямых предков ребенка – разумеется, не вразнобой, а по порядку.

Итак, Яхья насчитал сорок поколений – отныне украденных у его семьи. Сорок поколений, которые помнили рождения и похороны, свадьбы и танцы, молитвы и разбитые коленки. Сорок поколений, которым случалось и грешить, и творить благо, которые умели и пировать, и работать, и отдыхать, познали дружбу и вражду, сватали детей, радовались дождю, тешили плоть и сердце любовью.

Сорок поколений хранили в памяти тайны, порой постыдные. И все это сгинуло, поскольку другой народ получил право занять землю – с ее строениями и садами, колодцами и цветами, а еще с тем, что не поддается словесному определению, – и объявить наследием своих предков-иудеев. В Палестину хлынули евреи из Европы, России, США и других частей земного шара, и сама История была погребена заживо, и 1948 год стал изгнанником среди своих календарных собратьев, потому как все его дни слились в одно мутное, бесконечное мгновение. Двенадцать месяцев сорок восьмого года перепутались, перетасовались, вялой спиралью залегли в сердце Палестины. Старики из Айн-Хауда так и умерли в статусе беженцев, завещав своим сынам массивные железные ключи, отмыкающие двери родовых гнезд, рассыпающиеся в пальцах документы на владение землей, выданные еще при османах, и бумаги, выпущенные британцами, когда Палестина была подмандатной. А еще – память, и любовь к земле, и отвагу, которая однажды вызволит дух сорока поколений, плененный и подавленный захватчиками.

1948

За считаные дни до захвата, в конце июля 1948 года, Иерусалим встречал горячие ветра ан-Накаб[3]. Именно в это время израильтяне вошли в Айн-Хауд, чтобы скрепить перемирие. До сентября был всего месяц с небольшим – а сентябрь испокон начинался с суховеев, а завершался дождями.

Дождь – пусть даже намек на его приближение – всегда напоминает, что нельзя терять надежду. Вот и селяне решили: пусть угощение для израильских солдат знаменует начало мирного процесса.

Некто по имени Моше, угощаясь в кругу товарищей по оружию, косился на молодую арабку. За этой женщиной семенил, держась за край платья, мальчик лет четырех, на груди она удерживала младенца, а свободной рукой подкладывала на тарелки баранину. Что за несправедливость, думал Моше: какая-то жена феллаха получила от Господа в дар сразу двух сыновей, а бедняжка Иоланта, жертва геноцида, не может забеременеть. И душа этого человека в темно-бежевой униформе лила горькие слезы. Моше хотел видеть счастливой свою Иоланту. А Иоланта хотела стать матерью. Позднее отрочество и раннюю юность она провела, удовлетворяя плотские аппетиты эсэсовцев – ее утроба была осеменена ими и ими же выскоблена. Кошмар той ночи спас жизнь Иоланты, но сделал ее бесплодной. Все ее родные погибли в лагерях смерти. В конце Второй мировой Иоланта, совсем одна, морем добралась до Палестины, ничего не зная ни о стране, ни о ее жителях, ведомая только посулами сионистов, по словам которых в Палестине реки текли молоком и медом. Иоланта хотела спастись, убежать от воспоминаний о потных немцах, осквернивших в ней самое сокровенное, забыть о разврате, в котором участвовала, а еще о голоде. Она хотела, чтобы смертный вой перестал ей сниться – заодно с песнями, которых уже не петь ее родителям, брату и сестрам. Она не хотела помнить, как кричат, умирая, евреи.

Моше понял ее боль. Он этой боли навидался в глазах осиротевших, овдовевших, измученных евреев, что ежедневно высаживались на палестинские берега целыми сотнями, но Иоланту приметил сразу. Она была особенная – хрупкая, красивая.

Моше полюбил ее и через несколько месяцев женился на ней.

– Больше тебе ничего не угрожает, – шептал он молодой жене в первую брачную ночь.

– Как ты можешь быть в этом уверен, Моше? – всхлипывала Иоланта в его объятиях.

– Погоди, мы с тобой доживем до той поры, когда между Средиземным морем и рекой Иордан не будет никого, кроме евреев. – Моше крепче обнял жену. – Палестина станет нашей – сама увидишь. Мы же теперь семья. Мы начнем новую жизнь. А сейчас спи. Пусть тебе снятся наши будущие дети, любовь моя. Больше никто никогда не посягнет на нас.

Не размыкая объятий, Моше предался мечтам. Скоро они вытеснят британцев. А там и до арабов очередь дойдет.

Он не ошибся. Сионисты успешно избавились от британцев и большей части арабов. Израиль родился на глазах Моше и его жены. Нет, даже не так: Моше лично участвовал в появлении на свет новой страны – еврейского государства, которое восстало из пепла европейских концлагерей. Вот только свое дитя зачать никак