Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава
В конце концов, о перемирии было объявлено, и в Айн-Хауде облегченно вздохнули.
– Мы устроим пир для евреев. Угостив их на славу, мы выкажем дружелюбие и намерение мирно жить бок о бок с ними, – объявил Яхья от лица совета старейшин, при этом пожав руку хаджи Салема.
Это пожатие было как молитва двух давних друзей, как надежда, что оправдается решение, которое они приняли, переступив через себя.
* * *
Военные нового государства явились в темно-бежевой униформе, почти не проницаемой для солнечных лучей знойного июля. Гирлянды из стручков острого перца шелестели под раскаленным ветром, позвякивала керамическая посуда, когда землю Айн-Хауда сотрясали шаги вооруженных израильтян, еще полных ликования от недавней победы. Солнце намертво вцеплялось в каждый предмет, до которого могло дотянуться, а восхитительные запахи баранины и кумина пытались просочиться сквозь пелену тревоги.
Юсеф, которому было уже почти пять лет, держась за подол материнского сауба, из-за бедра Далии глядел, как едят светлокожие чужаки в шлемах. Среди них был некто по имени Моше – человек, убежденный, что исполняет миссию самого Господа Бога. Моше угощался, а сам следил за Далией – она подавала яства, держа на груди на длинном шарфе Исмаэля, в то время как Юсеф путался у нее под ногами. Взгляд Моше то и дело возвращался к этой женщине, слух вычленял из прочих звуков мелодичное позвякивание ее ножного браслета.
Солдаты ели молча; так же молча они ушли, когда насытились. Шлейф оскорбления, нанесенного хозяевам, тянулся за ними. Весь остаток дня, до того, как лечь в постель и начать томиться бессонницей, жители Айн-Хауда – кто группами, кто поодиночке, но все в легкой лихорадке – в молитвах вверяли себя Аллаху, ведь безмолвие пришельцев было расценено ими как дурной знак. Наутро двадцать четвертого июля Израиль устроил массированный артобстрел непокоренных селений, поддержанный бомбардировками с воздуха. Агентство Ассошиэйтед Пресс сообщило, что израильская авиация и артиллерия нарушили перемирие ничем не спровоцированной атакой. Снаряды так и сыпались с неба, а Далия, с онемевшим от страха Юсефом и вопящим Исмаэлем, бежала по улице, то и дело вжимаясь в стены домов.
Строениям в Айн-Хауде был нанесен большой ущерб; из всех сестер Далии выжили только две. Отец, заклеймивший ее ладонь, сгорел заживо на той же самой площади. Считаные часы понадобились, чтобы мир перевернулся вверх дном, а Исмаэль выдохся от крика. Далия прижимала его к груди, хотя он был тяжеленький, – боялась хоть на минуту спустить с рук. Другие селяне тоже, как и она, бродили среди развалин, потрясенные до немоты. Спокойствие? Пожалуй, – да только гнилое внутри, без ярости, любви, отчаяния и даже страха. Далия обводила взглядом обугленную, мертвую землю, чувствовала зуд под левой коленкой, но не могла заставить себя дотянуться, почесать это место, хотя зуд заполнил ее сознание.
Когда начался авианалет, Хасан был на конюшне. Как только стало тихо, он бросился искать своих и скоро увидел Далию. Застывшая поза, немигающий взгляд, безмолвие жены, ее руки, намертво сомкнувшиеся на спинке Исмаэля, внушили ужас Хасану.
– Далия! – закричал он еще издали.
Она не шелохнулась.
Хасан подбежал к ней, и тут сердце подвело его – он почти упал на колени в пыль, туда, где Юсеф, еле удерживаясь на дрожащих ножках, цеплялся за материнский подол.
– Баба! – выкрикнул мальчик, ободренный появлением отца.
Услыхав его голосок, Далия сморгнула.
– Иди ко мне, хабиби.
Хасан взял сына на руки и поднялся с колен. Далия по-прежнему сидела без движения. Юсеф, тоже потрясенный, не сразу сумел обнять отца за шею, а когда ему это удалось, Хасан понял, что штанишки мальчика мокры от мочи и испачканы фекалиями.
– Дарвиш! Йаба! – закричал Хасан, призывая брата и отца на помощь, но первым подоспел хаджи Салем.
– Хасбийя-л-Лаху ва ни’ма-ль-Вакиль. Господь проклянет их за это. Господь отправит евреев в ад.
Фраза была произнесена шепотом, поскольку при виде Далии только так и мог говорить хаджи Салем.
– Хасан, она себе зубы переломает, если будет так их стискивать. Дай мне сына, займись женой.
Однако забрать Юсефа не вышло. Мальчик зажмурился, вцепился в Хасана. Его ручонки и ножонки, его страх и перепачканные штанишки словно вросли в грудь отца – Хасан воплощал в себе само спасение. Тут подоспел Дарвиш, и Хасан обратился к нему:
– Брат, возьми Далию на руки. Восточное крыло нашего дома уцелело.
Дарвиш поднял Далию вместе с Исмаэлем, которого она не выпускала. Далия глядела в небо, помаргивая, пила глазами безоблачную лазурь – столь дивную, столь чистую, – пока Дарвиш нес ее, пока над ней не оказался оштукатуренный потолок спальни. «Мой Исмаэль со мной – он цел и невредим. О Юсефе заботится его отец. И это был только сон, дурной сон, разве не так?»
* * *
И суток не прошло, как израильские солдаты вновь вторглись в Айн-Хауд. Те же самые люди, которые приняли угощение, теперь маршем прошли по улицам, держа на мушке тех, кто для них стряпал. Хасану и Дарвишу, как и другим мужчинам, было приказано выкопать братскую могилу на тридцать еще теплых трупов, из которых неопознанными остались только два. Орудуя лопатой, Хасан, слишком потрясенный, чтобы даже скорбеть, все-таки записывал имена павших друзей и соседей на рукаве своей дишдаши и бормотал аль-Фатиху, первую суру Корана. Прах к праху…
Еще во власти вчерашнего шока – да полно, уж не приснился ли им этот кошмар? – жители Айн-Хауда были покорны и безропотны.
– Соберите ценные вещи. Идите к восточному колодцу. Пошевеливайтесь! Это временно. Идите к колодцу.
Так велел селянам голос из рупора – и они сочли его незримым божеством, предопределяющим судьбу каждого. Небо казалось бездонным. Солнце – неумолимым. Далия сложила золотые украшения в нагрудный карман сауба, собрала другие ценности, как было приказано. Исмаэль поместился на ее левом бедре, Юсефа она держала за ручку правой рукой.
– Мама, пусть меня баба несет, – захныкал Юсеф.
– Хорошо, хабиби. Аллах да
Ознакомительная версия. Доступно 18 из 90 стр.