Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

Меня начало подводить собственное тело. Когда я так уставала, что ехавшие сзади машины как будто принимались раскачиваться из стороны в сторону, я вспоминала рассказы матери о том, какой измученной она чувствовала себя во время беременности. И убеждала себя, что мне не так уж и плохо. Меня мутило, и я пыталась понять: это я заболеваю или тошнота – один из признаков моего состояния. Примерно на полпути я решила не обращать внимания на недомогание, вызванное присутствием во мне ребенка, – все равно ничего не поделаешь. Вытерплю беременность до конца, как-нибудь переживу и тошноту, и другие побочные явления. Достаточно того, что я еду в такую даль, чтобы доносить плод и передать его в руки достойных родителей, чью полноценную здоровую жизнь я любила воображать. Я понимала, что быть беременной и быть матерью – это разные вещи. Я была беременной.

Руль так нагрелся, что к нему было больно прикоснуться. Хуже всего было после остановок, когда снова приходилось руками искать на нем местечко попрохладнее. Я пробовала мысленно писать письма матери, но они выходили ничуть не лучше записки, оставленной Томасу. А мне хотелось, чтобы они были лучше. Я знала, что она была хорошей женой моему отцу и стала хорошей женой Джо, хотя никогда не полюбит его так, как любила моего отца. К замужеству она относилась серьезно, как и к материнству. Она бы нашла способ любить меня и дальше, даже если бы я во всем ей призналась, но я чувствовала ее неодобрение, горячим ветром пышущее мне в шею. Я ни с кем не собиралась делиться правдой. Впрочем, по мере продвижения на восток эта решимость понемногу ослабевала.

В моей жизни был период, когда я хотела знать все. Вникала в самые гнусные подробности каждого местного убийства. Пыталась выяснить, как в точности умер мой отец, какие повреждения получила его машина, где конкретно произошла авария. Факты обладают неоспоримым достоинством. Неважно, что порой они глубоко меня потрясали – мне казалось, что лучше их знать. Но узнавать легче, чем забывать. Тот факт, что ни мать, ни Томас понятия не имели, куда и почему я уехала, упрощал мне существование, но я предпочитала думать, что и им так будет легче. Мир полон вещей, о которых лучше не знать.

Но это не означало, что я не смогу соврать. Поздно вечером, съев на стоянке грузовиков в Нью-Мексико яичницу с тостами, я взяла у кассира все четвертаки, какие он согласился отдать, и позвонила ей. Телефонная будка стояла на парковке и, когда я закрыла дверь, озарилась внутри голубым люминесцентным светом. Я сложила монеты в салфетку и медленно скормила их аппарату. Трубку взял Джо. Я так удивилась, что на целую минуту растерялась.

– Это Роуз, – наконец выдавила я.

– Роуз? Роуз?

Он не стал со мной говорить, бросил трубку на кровать и позвал мать. Она подошла, и мы обе разревелись. Было почти невозможно понять, что мы говорим друг другу.

– Возвращайся домой, – попросила мать.

– Не могу.

– Ты должна, – сказала она. – Я тебя люблю. Я не могу позволить, чтобы ты пропала где-то в мире. Ты моя дочка.

Я закрыла ладонью свободное ухо, защищаясь от шума дорожного движения.

– Все пошло не так, – сказала я. – Моя жизнь. Она пошла не туда. Я не могу ничего тебе сейчас объяснить, но ты должна мне поверить. Я делаю как лучше.

Мое объяснение почти слово в слово повторяло то, что я писала на почтовых открытках, которые так и не отправила. Произнесенное вслух, оно звучало так же коряво.

– Что бы там ни случилось, мы все поправим. Томас сходит с ума. Он в ужасном состоянии, Роуз. Ты можешь уезжать, если тебе надо, но не так.

Я перевела взгляд на машины, мчащиеся по автостраде, и ответила:

– Я уже уехала.

Повесив трубку, я ненадолго задержалась в будке. Потом открыла дверь, и свет автоматически погас. Я пообещала себе, что переночую в этом городе. Но вместо этого поехала дальше.

Ни впереди, ни позади меня не было ничего. Мой мир состоял из бегущих в разных направлениях дорог, по которым я ехала. Я ловила себя на том, что жду появления очередного города и подсчитываю, сколько миль остается до Альбукерке, до Тукумкэри, до Амарилло. Приближаясь к городу, я едва не впадала в эйфорию, как если бы уже добралась до места назначения. Но уже пять минут спустя я оказывалась на противоположной его окраине и прикидывала, сколько миль отделяет меня от следующего. Меня охватывала досада; прежде я ни о чем подобном не задумывалась. Но сейчас я смертельно устала. Мне нужно было на чем-то сосредоточиться, потому что мысли, помимо моей воли, возвращали меня к матери или, хуже того, к Томасу. Я представляла себе, как он сидит дома с выключенным светом и пытается смотреть телевизор. Или подходит к стенному шкафу и проводит ладонью по рукавам моих платьев. Мучительнее всего было воображать его за едой. Упорно возникающая в сознании картинка – Томас в одиночестве ковыряет в тарелке – едва не заставила меня повернуть назад. Один раз я даже так и сделала, как раз перед Оклахомой. Вернулась на двадцать пять миль, но потом передумала и так же быстро развернулась, потому что на самом деле ничего не изменилось. Настоящая смелость, похоже, предполагает нечто большее, чем импульсивность маленькой дурочки. Если тебе с самого начала очевидно, какие тебя ждут трудности или опасности, вряд ли ты вообще на что-то решишься. Если бы я вернулась назад, то уже никогда никуда не уехала бы. Теперь-то я знала, что это такое – уехать из дома.

Сразу за Оклахомой, в тридцати пяти милях от Элк-Сити, я подобрала автостопщика. Я убеждала себя, что не надо его брать. Это противоречило моей вере в то, что ездить надо в одиночку. Но Оклахома напугала меня до смерти. Я зарулила на стоянку отдыха, чтобы набрать в бутылки воды из-под крана, и стояла, разложив на капоте карту. Арканзас казался далеким, как Китай.

– Куда вы едете? – обратился ко мне мужчина.

Молодой, лет девятнадцати-двадцати. В джинсах и белой майке. Коротко стриженный – с ежиком волос не длиннее четверти дюйма. Он не производил впечатления потенциального