Спрячь мои тайны в саду. Они жили во лжи, цветы стали громче слов - Сара Блейдс

На боярышнике начали распускаться первые бутоны. Белоснежные кусты ярко выделялись на фоне закатного неба. В этих садах в сумерках было что-то абсолютно волшебное. Растения и животные, которые обычно держались в тени, наконец-то появлялись из укрытий. Шиловидные флоксы и жасмин, слишком деликатные, чтобы бросаться в глаза днем, в лунном свете сверкали, подобно драгоценным камням. Когда мне везло, удавалось даже увидеть любопытных косуль, пощипывавших гортензии. Впрочем, Пол считал оленей угрозой своему царству и палил в них, не стесняясь.

Однако, здесь не всегда было так красиво. Когда я приехала, лунный сад был совершенно заброшен. Я упросила Пола позволить мне помочь вернуть ему былую красоту. Он позволил мне выбрать все цветы и растения, ненавязчиво давая советы, как сделать сад цветущим постоянно. В начале лета распускались великолепные белые розы и лилии, а зимой в сумерках мерцали подснежники и белые мускари.

Сюда я приходила, когда хотела почувствовать близость к маме. Это она рассказала мне о лунных садах и об их целительной силе. Я создала такой сад в Хейвенворте, и теперь память о маме всегда была со мной. Даже в десять лет я прекрасно понимала, что не стоит говорить отцу и мачехе, почему этот сад мне так дорог. Мама была прошлым, которое оба они предпочитали оставить позади.

Но сколько бы времени ни прошло, я ее не забывала. Она пахла жасмином и шила мне самые красивые платья. Тем не менее, несмотря на яркую улыбку, она не всегда была счастлива. Отец долгими часами работал в университете, а мама чувствовала себя одинокой. Их брак не был по-настоящему счастливым. Мама неловко себя чувствовала в его академическом мире. Мне кажется, она всегда знала, что не она – истинная любовь его жизни. Когда ночью я просыпалась от кошмаров, то часто заставала ее у окна спальни. Она сидела и смотрела на звезды. Мама всегда говорила, что лунный свет проясняет мысли. В то время я не понимала, о чем она, но теперь поняла. Такой покой можно обрести только в тишине и лунном свете.

Конечно, рисовать в сумерках было трудновато, но сложности прекрасно отвлекали от мыслей. Раздражение все еще кипело во мне. Сначала я набросала толстый ствол магнолии, потом – каменную стену за ней. Нежные ландыши окружали основание дерева, как ведьмин круг.

Но спокойствия я лишилась в тот самый момент, когда мой белый карандаш оказался не в силах передать мерцание крохотных цветков. Я с досадой отложила карандаш на каменную скамейку рядом с собой и подняла набросок, чтобы лучше рассмотреть, что получилось. И в этот момент я почти физически ощутила, что на тропинке за мной кто-то есть. Я повернулась, собираясь отчитать того, кто не уважает мое личное пространство. Но, встретившись взглядом с Джеймсом, не смогла произнести ни слова.

– Что вы здесь делаете?

Он оперся на костыль.

– Ищу уединения. Похоже, того же, что и вы.

– Разве на ужины приходят не для того, чтобы одиночества избежать?

– Наверное, да. Но вы – единственная, с кем сегодня вечером стоило бы провести время.

Я почувствовала, что краснею.

– Я думала, вы друг Майкла.

– Мы с Майклом знакомы с семи лет. В школе мы жили в одной комнате, а теперь вместе служим в Даксфорде. О нем я знаю больше, чем следовало бы знать о друге. Кроме того, он нашел благодарную аудиторию для историй об отваге и о смелости. Он и без меня прекрасно обойдется.

– Не думала, что кто-то может сопротивляться его обаянию.

– Лично меня больше привлекает красота и интеллект. Вы не против, если я к вам присоединюсь?

Польщенная, я подвинулась, чтобы освободить ему место на скамейке.

Он сел, не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы я почувствовала легкий аромат бергамота от его лосьона для бритья. Воцарилась спокойная тишина, нарушаемая лишь песнями сверчков.

– Какое чудесное место, – сказал он.

– Это лунный сад. Многие цветы, как, например, древовидный дурман, раскрываются только в сумерках.

Я вдохнула чарующий аромат – не смогла удержаться, хотя и подумала, что, наверное, выгляжу глупо.

– Поэтому вы пришли сюда рисовать?

Я прижала альбом к груди, пряча рисунок, хотя он уже его видел.

– Это не лучшая работа. Эти карандаши не слишком хороши для рисования, но отец не позволяет мне пользоваться моими Faber-Castell, потому что они немецкие.

Джеймс покачал головой:

– Даже с плохими инструментами сразу видно, что вы обладаете настоящим талантом.

Я снова покраснела.

– Вы правда так думаете?

Он кивнул:

– Я хотел бы посмотреть ваши работы, если вы позволите.

Я закусила губу. Никто еще не просил меня показать мои рисунки. Сама мысль об этом заставила меня почувствовать себя очень уязвимой, словно Джеймс попросил меня раздеться. Я медленно раскрыла альбом и показала наспех набросанный эскиз.

– Невероятно!

Я протянула ему альбом и позволила пролистать. С каждым новым рисунком меня охватывало все более сильное волнение.

– А вы никогда не думали продавать свои работы?

Такой вопрос должен был бы наполнить меня радостью, но лишь напомнил, что карьера в искусстве для меня невозможна, пока отец отказывается отпустить меня в художественную школу.

– Нет. Я же говорила, это всего лишь увлечение.

Я забрала альбом и резко его захлопнула. Но моего собеседника это не устрашило.

– Такой талант не следует растрачивать впустую.

– Когда идет война, для искусства места нет. И неважно, что война эта идет очень далеко.

– Наоборот. Для искусства всегда есть место. В конце концов, разве не за это мы сражаемся?

– Удивительно слышать такое от военного летчика.

– Мы вовсе не ястребы и грубияны.

– Тогда почему вы пошли в армию?

И тут же я пожалела о сказанном – ведь мой вопрос мог его обидеть. Джеймс долго глядел на цветы, а потом сказал:

– Хотелось бы мне ответить вам, как положено, чтобы показаться отважным и достойным человеком. На самом деле, я пошел в армию из гордости. Все мои приятели поступили так же. Мы думали, это будет отличное приключение. Самолеты, рейды над континентом. Не думаю, что кто-то из нас понимал, на что идет. Опасность кажется далекой, пока не летишь над Ла-Маншем, а на хвосте у тебя – десяток мессершмиттов.

– Было страшно, когда вас подбили?

– Я думал только о том, чтобы посадить самолет. Бояться просто времени не осталось. Тяжелее всего было долгими ночами в госпитале. Думать, что я валяюсь тут, пока другие исполняют свой долг.

– Вы вернетесь в армию?

– Если хирурги позволят. Пока неясно, разрешат ли мне снова летать. Честно говоря, я бы даже сортиры чистить согласился, лишь бы вырваться из госпиталя! Но хватит обо мне. Расскажите, откуда вы столько знаете о цветах.

Я пожала плечами, словно преуменьшая значение собственного ответа:

– Моя мама была флористом. Мы с ней постоянно ходили по разным садам.

Джеймс нахмурился, словно узнавая во мне человека, способного его