Дочери Батавии - Стефани Кунс

– Я пишу статью о крушении «Батавии» для журнала Университета Западной Австралии. Художественный рассказ с целью оживить события.

– А, «Батавия»! История о дьяволе и глубоком синем море, – драматичным тоном добавил он. – Значит, вы историк?

Я сдержала горькую усмешку. В нашей семье историк был только один. А если бы я начала объяснять, что еще месяц назад работала учительницей старших классов, неизбежно последовали бы вопросы, отвечать на которые у меня не было сил.

– Я пишу статью… – я попыталась подыскать нужные слова, – …в знак уважения к одному человеку.

Я проглотила болезненный ком, внезапно вставший в горле. Забавно, что я по-прежнему реагировала так на любую мелочь: горло сжималось, и становилось трудно дышать.

– Мой отец был профессором истории, – продолжила я. – Эту статью начал писать он, а мне выпало ее закончить.

Мне показалось, что я сумела сдержать эмоции, но, видимо, я ошиблась: Майк больше ни о чем не спрашивал.

– Вам повезло, – сказал он. – Я, конечно, субъективен, но острова Аброльос – это что-то.

Повезло, как же.

Папа бы сказал, что везение тут ни при чем и я совсем не случайно обнаружила его распечатанную переписку с экспертом по генеалогии. Теперь я даже не могла сказать ему, что он был прав.

– Мой отец недавно узнал, что один из пассажиров «Батавии» – мой родственник по материнской линии, – призналась я.

Майк просиял.

– Интересно. И кто же?

– Арис Янс. Помощник корабельного врача.

Майк хлопнул себя по бедру.

– Подумать только, я везу родственницу выжившего в катастрофе «Батавии»! – Он усмехнулся. – Такого у меня еще не было. Арис ведь выжил в кораблекрушении? Что вы еще узнали?

– Выжил, – я вспомнила архивные документы, которые оставил отец. – Мне мало что известно, но мы выяснили, что после крушения Арис стал практикующим врачом и женился на женщине по имени Табита.

– Ну надо же, – задумчиво произнес Майк. – Новые семейные связи всё меняют. Особенно когда речь об истории, покрытой пылью веков.

Пыль веков – это хорошо, подумала я. Я любила говорить о том, что случилось давно. Обсуждать события последних месяцев, по-прежнему причинявшие сильную боль, было намного сложнее.

Я наклонилась и, порывшись в стоявшей у ног сумке, нащупала сувенир из далекого прошлого, принадлежавший матери, которую я почти не помнила. Это был изящный серебряный футляр размером со смартфон; откидную крышку украшала белая вставка чуть меньше двадцатицентовой монеты (теперь я знала, что это фарфоровый медальон) с нарисованным синим тюльпаном, склонившим головку вправо, как на невидимом ветру. Хотя тюльпан побледнел и расплылся по краям, отдельные лепестки можно было разглядеть до сих пор. Некоторые из них были более светлого оттенка синего; художник как будто пытался запечатлеть лучи утреннего солнца, ласкавшие бархатистую поверхность. Декоративные завитушки и два изящных листа росли из тонкого стебля; вокруг медальона вился серебряный ободок.

Папа подарил мне футляр, когда мне было двенадцать лет, и я всегда использовала его для хранения украшений – туда как раз помещались памятные вещицы, оставшиеся от мамы. Из слов отца у меня сложилось впечатление, что это ценная семейная реликвия, которую вручали старшим дочерям в материнском роду на протяжении пяти поколений.

Я показала футляр Майку, объяснила его происхождение и добавила:

– Недавно его осматривал специалист.

Футляр оценивал папин коллега из университета, специалист по серебру. Тогда я еще не знала, что отец изучал мамино семейное древо.

– Это семнадцатый век, – сказала я, – и на самом деле это футляр для хранения мелких хирургических инструментов, например ланцетов. Врачи носили его в кармане. А когда отец обнаружил связь с Арисом…

Не успела я договорить, как Майк обо всем догадался.

– Думаете, он принадлежал Арису Янсу?

Я пожала плечами.

– Похоже на то.

На самом деле я в этом не сомневалась. Но не знала, зачем взяла с собой футляр. Возможно, надеялась, что, изучая семейную историю, смогу стать ближе к матери или мне передастся хотя бы частичка ее мужества. Все детство мне рассказывали, как храбро мама сражалась с болезнью, но сама я об этом почти ничего не помнила. Мне хотелось сделать собственное открытие, которое создало бы новую, особенную связь между нами. Я даже вообразила, что на Аброльосе футляр со мной заговорит и что я, вернув его на место, навеки изменившее жизнь Ариса, смогу наконец понять его историю.

– Интересно, что кто-то не поленился его украсить, – заметил Майк.

Папин коллега не сразу определил, что украшение на крышке – медальон из делфтского фарфора. Такие медальоны пользовались большой популярностью в Нидерландах в семнадцатом веке. Но зачем кто-то решил украсить им футляр для инструментов Ариса, оставалось загадкой.

Я положила футляр на колени, а Майк задумчиво на меня посмотрел.

– Это же ваш первый визит на архипелаг? Вы что-нибудь знаете об островах или «Батавии»?

Я специализировалась на литературе эпохи романтизма, но имела общее представление о семнадцатом веке и привезла с собой много книг из папиного кабинета. За прошлую неделю прочла одну из них и пролистала другую за часовой перелет из Перта; теперь их украшал частокол неоновых стикеров-закладок.

– Не так уж много, – скромно ответила я. Майк проявил к Арису неподдельный интерес, и я догадывалась, что могу узнать от него много полезного.

– Аброльос – гряда из ста двадцати рифовых островов, – начал рассказывать он. – Они поделены на три группы. Мы держим путь к группе Валлаби.

Я подвинула серебряный футляр ближе к себе, снова открыла рюкзак, достала блокнот и погладила обложку. Хотя я уже успела заполнить заметками несколько страниц, блокнот все еще выглядел новеньким, и на миг меня охватила нелепая тоска по своей истрепанной учительской тетрадке с упражнениями.

Майк одобрительно взглянул на меня. Я щелкнула ручкой.

– На картах семнадцатого века, – продолжил он, – архипелаг назывался островами Хаутман-Аброльос – в честь голландского мореплавателя Фредерика де Хаутмана, который их открыл.

Я записала имя мореплавателя, чем заслужила одобрительный кивок Майка.

– «Батавия» же не первый корабль, потерпевший крушение в этих краях?

– И не последний, – ответил Майк. – Само название «Аброльос» – предупреждение. Происходит от португальского abri vossos olhos – «смотри в оба». Но в ночь крушения на это никто не обратил внимания.

Должно быть, Майк сотню раз рассказывал об этом туристам, но его звучный голос, идеальный для экскурсовода, все еще был полон энтузиазма.

– Когда торговые корабли попадали в наши ветреные широты, их обычно моментально сносило к островам Ост-Индии, но, пока они находились между сороковой и пятидесятой широтами, в «ревущих сороковых»[2], им грозила большая опасность. Моряки семнадцатого века еще не умели высчитывать долготу на море. Корабли натыкались на рифы, и – бам! – Майк выпустил руль и ударил кулаком по ладони