Дочери Батавии - Стефани Кунс
Колесо подскочило на ухабе, и Саския открыла глаза.
Тетя Маргарета сморщила нос.
– Жаль, что нельзя сесть на корабль в гавани, – промолвила она.
– Но, мама, – начал Тобиас, – в амстердамской гавани слишком мелко, а «Батавия» – большой корабль. Помнишь, отец объяснял…
– Тише, Тобиас, – шикнула на него мать. В бледном свете зари Саскии показалось, что тетя уже устала; они почти доехали до порта, но, прежде чем отправиться в новый мир, должны были совершить еще одно долгое путешествие. В гавани им предстояло сесть на небольшой корабль и плыть на север вдоль побережья внутреннего моря к острову Тексел, где стояла на якоре «Батавия».
Не обращая внимания на мать, Тобиас высунулся из окна и издал радостный вскрик.
– Я вижу мачты! Их много! И склады, где работал отец. Мы почти на месте.
Как только карета остановилась в гавани, он выскочил наружу.
– Смотрите, сколько кораблей! – воскликнул он. – На каком же мы поплывем к «Батавии»?
Дождаться ответа ему не хватило терпения; он бросился к лабиринту деревянных причалов. Кузен Саскии был всего на пять лет ее младше – ему исполнилось двенадцать, – но вел себя как сущий ребенок. Рядом с ним она иногда ощущала себя степенной матроной.
Тетя Маргарета вручила кучеру стювер[3], неуклюже вылезла из кареты и начала указывать, как разгружать багаж. Саския вышла последней.
В лицо ударил порыв соленого морского воздуха, к которому примешивалась вонь конского навоза и гниющих в городских каналах нечистот. Саския никогда не бывала на месте дядиной работы – складах Голландской Ост-Индской компании, но в ее воображении в стенах деревянных складов витали приятные ароматы: гвоздики, мускатного ореха, чая, табака.
Окинув взглядом высокие складские здания, будто выраставшие из набережной, она заприметила в толпе незнакомку, привлекшую ее внимание. Саскии еще не приходилось видеть столь элегантной дамы: ее голубое шелковое платье расходилось складками от талии, а на плечи была накинута белая кружевная шаль, заколотая блестящей брошкой.
Даму провожали две женщины. Одна из них, постарше, молча ее обняла, по ее щекам струились слезы. Как только она отпустила даму в голубом, та вновь потянулась и прильнула к ней.
Женщина помоложе стояла в сторонке и наблюдала за происходящим, теребя загнутый край модной бобровой шляпки.
– Передай Будевину сердечный привет, сестра, – сказала она и встревоженно взглянула на пролетавшую мимо чайку. – Он хорошо устроился на Островах пряностей[4], но все-таки напомни своему мужу, что его дом – в Амстердаме.
– Да, напомни, – подхватила женщина постарше. Она отстранилась и промокнула щеки кружевной манжетой. – Надеемся скоро увидеть вас обоих дома.
– Так и будет, моя дорогая подруга, если от меня хоть что-то зависит, – ответила дама в голубом и наклонилась, чтобы в последний раз обнять женщину.
Кучер помог обеим сесть в их собственную карету, и они, взмахнув вышитыми платочками, уехали.
– Прощай, Лукреция, дорогая! Мы будем скучать.
Дама в голубом послала им воздушный поцелуй. Когда карета скрылась за углом склада, она поникла, как побитый морозом цветок, потом вздохнула, расправила плечи и выпрямила спину, будто придерживаемая невидимой рукой. У Саскии сжалось сердце. Боялась ли дама в голубом отправляться в плавание в одиночку? Не любовь ли придавала ей мужества?
А ей, Саскии, ради кого быть храброй? Она ведь осталась одна на всем белом свете. Саския прижала кончик большого пальца к медальону, висевшему на ленточке, повязанной вокруг шеи, почувствовала, как тот впился ей в кожу под лифом платья, и представила нарисованный на медальоне цветок: синий тюльпан, склонивший головку вправо на невидимом ветру.
Она не могла объяснить, что заставило ее надеть медальон. Безопаснее было бы оставить его в Амстердаме, в доме дяди и тети. Возможно, она надеялась, что медальон – символ прошлого – послужит ей талисманом и подарит мужество на пути в Ост-Индию, к неизвестному будущему.
Грохот заставил Саскию встрепенуться – она увидела молодую женщину в сером платье прислуги. Та достала из кареты обитый медью дорожный сундук и бросила его поверх другого такого же.
Дама в голубом недовольно подняла руку в перчатке.
– Званни, пожалуйста, будь осторожна.
– Виновата я, что ли, что вы их так вещами набили? – служанка сжала кулаки, уперла их в бока и добавила: – Мадам.
Званни поймала на себе пристальный взгляд Саскии и холодно на нее посмотрела. Саскии стало неловко, и она притворилась, что ее внимание внезапно привлекли двое мужчин, везущих тележку с досками на верфь Голландской Ост-Индской компании.
Служанка вернулась к своему занятию и соорудила из сундуков госпожи целую пирамиду. Когда Саския опять осмелилась посмотреть в ее сторону, наверху пирамиды что-то блеснуло: серебряный помандер[5] покатился к краю и уже грозил упасть, но Саския вовремя подскочила и подставила сложенные ладони, куда и приземлился шарик, твердый и прохладный, как незрелое яблоко. Она взглянула на Званни, не зная, что лучше сделать – отдать помандер ей или просто положить его на место.
Но тут к Саскии подошла дама в голубом, распространяя вокруг себя запах духов. Ее платье источало тот же аромат, что и помандер, но только менее насыщенный: Саския уловила пряно-цветочный запах бутонов, перемешанных с бутонами гвоздики.
– Спасибо, что поймали мой помандер! – дама взяла его за позолоченное колечко. – Это очень дорогой подарок. Я бы расстроилась, если бы он повредился еще до начала путешествия.
При ближайшем рассмотрении Саския заметила, что дама обладает не только красотой, но и печальным благородством черт, которым порой наделяют нас тяготы и горе. Ее лицо под шляпкой было сдержанным. Она была старше Саскии лет на десять, не более.
– Саския! – тетя Маргарета увела Тобиаса с причала и жестом подозвала племянницу.
– Тебя так зовут? Саския?
Саския с трудом выдержала взгляд дамы – голубой, яркий, как ее платье, переполненный эмоциями.
– Да, госпожа, – к Саскии вернулся дар речи. – Саския Питерс.
Подошла тетя Маргарета – ее губы сжались в угрюмую тонкую линию, черное платье развевалось за спиной, как крылья курицы-наседки.
– Простите, – дама повернулась к тете и одарила ее чарующей улыбкой. – Ваша дочь вовремя подоспела и поймала мой помандер. – Она сжала в ладонях шарик и провела по нему тонкими пальцами.
Тетя Маргарета не стала ее поправлять; присев в неуклюжем реверансе, она пробормотала: «Доброе утро». Дама склонила голову, повернулась к Званни и отдала ей