Дочери Батавии - Стефани Кунс

– Да, госпожа Юдит.

Услышав, как надменно Юдит Бастианс указывает слугам и простолюдинам на их место, Саския закипела от негодования. Она бросилась вперед и ухватилась за веревочную лестницу. Та раскачивалась и проседала под ее весом, кожаные подошвы туфель соскальзывали с узких деревянных перекладин, но даже страх падения не мог помешать переполнявшему ее чувству удовлетворения при мысли о потрясенных физиономиях трех дочерей преподобного Бастианса, которым открылся столь неподобающий вид на ее шерстяные юбки.

Саския взбиралась все выше, преодолела амбразуру – квадратное отверстие для пушечного ствола – и красно-золотую роспись на дереве. Чьи-то руки схватили ее за предплечья, потянули и затащили на нижнюю палубу. На миг она опешила, колени дрожали, она оглядывалась и пыталась собраться с духом. Ободранные о веревки ладони горели, но она этого почти не ощущала, ее переполняло незнакомое чувство ликования.

Ее несколько раз окликнула тетя Маргарета, но Саския не отзывалась на свое имя. Колючий ветер Северного моря свистел в канатах и трепал завязки чепца. Она попала в другой мир. Нет – на вершину мира.

К юго-востоку находился выход из внутреннего моря, но теперь Саския увидела, что это не море, а узкий канал, жалкий ручеек, по которому плыли игрушечные кораблики.

А вот за Текселом неспокойное свинцовое море тянулось на много километров, маня скорее выйти в путь; оно расстилалось вдоль всего западного берега до Роттердама и Гааги, переходя в Ла-Манш, за которым бушевал неистовый бурный океан.

Палубы «Батавии» возвышались друг над другом, как четыре ступени громадной золотой лестницы. Над ними нависли сосновые мачты в одеянии из канатов и свернутых парусов. Саския задрала голову и заслушалась треском дерева, криками матросов и ветром, трепавшим флаги Голландской Ост-Индской компании. В тот момент ей казалось, что нет ничего невозможного, что она способна на все, потому что очутилась на «Батавии» в этот великий и чудесный день – день, когда корабль впервые вышел в море.

– Саския! – Тетя Маргарета перешла на крик, и Саския поняла, что отмалчиваться больше нельзя.

– Саския!

Шканцы[6] огласил пронзительный женский крик, звонким эхом отскочив от сосновых досок. Арис поморщился и вспомнил жену мясника из Хорна: та точно так же горланила, объявляя цены на мясо на рынке. Матушка Ариса как-то сказала, что ее голос был под стать всему остальному в ее облике.

А через несколько дней после этого она поджала губы и молча с ним попрощалась. Разве могла она укорять сына, раз сама мечтала, чтобы он стал врачом? Закон обязывал его семь лет служить учеником при своем учителе, а у его учителя Франса имелись веские основания уехать из Хорна. Хорошим врачам в Голландской Ост-Индской компании всегда находилось место, и, подписав договор на два года, Франс предопределил дальнейшую судьбу Ариса.

– Саския!

Арис заметил молодую девушку, как только она забралась на палубу вслед за мальчиком, который, наверно, приходился ей братом. Восторженное удивление на ее лице сменилось виной и тревогой, когда к ним приблизилась дама, горланившая пуще чайки.

Девушка была хороша собой; несколько длинных бледно-золотистых прядей выбилось из-под чепца, и Арис подумал, что с такими волосами на корабле ей следует быть осторожней.

Два матроса, тащивших ящик с цыплятами, перекрикивались на северном диалекте. Арис мало что понял, но уловил слова moai famke. Красивая девчушка. Остальное, должно быть, их повеселило: они оглядели девушку с головы до ног и рассмеялись. Арис сжал кулаки.

Горластая дама тоже это заметила, достала руку из-под шали и резким жестом велела девушке спрятать волосы под чепец. Та повиновалась.

К троице подошел рыжий веснушчатый юнга, широко улыбнулся и взвалил на тощие плечи сундук. Но в нем было больше гонора, чем силы, – он зашатался, ударился о столбик перил, и дама его отругала. Юнга проводил их в коридор, ведущий к офицерским и пассажирским каютам на корме. Проем был низкий, но мальчику и девушке даже не пришлось наклоняться.

Арис весь день провел внизу, в тусклых лабиринтах коридоров, перенося хирургические инструменты и материалы в амбулаторию и каюту своего учителя. Он знал, что ждет пассажиров внутри: бочки, цепи и веревочные катушки, загромождающие коридоры; крутые лестницы между палубами. На нижних палубах толпились матросы, солдаты и пассажиры, и воздух пропитался кислой смесью запахов пота, дегтя и животных.

Арис увидел, что к нему идет его учитель Франс, закатавший рукава до локтей. Он обратил внимание, что по мере удаления от Хорна лицо наставника теряло привычную мрачность – Франс перестал производить впечатление человека, обремененного тягостными воспоминаниями.

– Последние пассажиры поднялись на борт, – сказал Арис. – Отплываем завтра.

Франс кивнул.

– Ко мне подошел купец Корнелис и представился, – сообщил он. – Ходит слух, что до Ост-Индской компании он был аптекарем.

Аптекари, по мнению Франса, не имели понятия о ремесле хирурга, копались в устаревших медицинских книгах и подсовывали доверчивым богачам сомнительные снадобья.

– Самый высокий пост на этом корабле после командора занимает человек, который знает больше о микстурах, чем о торговле, – продолжил Франс. – Тебе это не кажется странным?

– Может, он хочет быстро разбогатеть.

Арис слышал, что «Батавия» перевозила монеты и ценности, а все, кто был причастен к торговле пряностями, получали немалое вознаграждение.

– Просто странно это все, – настаивал Франс. – Мое отношение к аптекарям тебе известно, но что может заставить человека бросить престижное и денежное ремесло и стать купцом?

Арис взвесил все за и против, не зная, как ответить на этот вопрос и чего именно ждет от него Франс. Разве его учитель, убитый горем вдовец, сам не подписал пятилетний договор с Ост-Индской компанией и не оставил практику и родной город? Не все бежали от горького прошлого – для кого-то оно было всего лишь прошлым.

– Скажу одно, – пробормотал Франс, – меня не греет мысль, что придется подчиняться Корнелису, если что-то случится с командором Пелсартом.

Франс рассказывал, что глава экспедиции страдал тропической лихорадкой, которую подхватил в Индии; болезнь время от времени давала о себе знать.

– Корнелис очень располагает к себе, – добавил Франс, – и все же он показался мне…

– Странным, – договорил за него Арис.

– Именно.

Франс доверял интуиции Ариса, а Арис знал, что его учитель никогда не проявит открытое неуважение к такому высокопоставленному человеку, как Корнелис, – это приравнивалось к неуважению к самой Ост-Индской компании. Звание старшего корабельного врача возвышало Франса над прочими корабельными офицерами, ведь от врача зависел успех плавания. Подобно