Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

Монахини были бедными как церковные мыши и всю жизнь, следуя завету своей церкви, влачили жалкое существование. Их смущала мысль о том, что последние дни они проведут в заброшенном, но роскошном отеле. И старушки в длиннющих одеяниях с фартуками повадились ходить к Клаттербакам, привлеченные простотой их быта. Клаттербаки, которые всегда были и оставались добрыми баптистами, жалели старых католичек и, как могли, утешали. Они угощали их лепешками из кукурузной каши и сорго, слыша в ответ прочувствованные молитвы и пылкие благодарности. Семейство снова ощутило свою нужность: покровительствуя старушкам, Клаттербаки невольно вспоминали прежние времена, когда их ручей исцелял больных. Клаттербаки решили, что Господь снова указывает им верный путь.

Однако у церкви было на этот счет свое мнение, и два года спустя снова приехали автобусы и увезли монахинь в Огайо. Миссис Клаттербак плакала, когда они уезжали, а Джун получила от сестры Эстеллы в подарок медальон с изображением святой Екатерины Сиенской. Она носила его на шее до самой смерти.

Гостиница «Луиза» ветшала, лепнина с портика осыпалась, болтались полуоторванные ставни. В любом другом городе гостиницу бы разграбили – разбили ночью окна и вынесли мебель. Но жители Хабита, верные своим привычкам, просто обходили ее стороной, как делали и раньше, избегая заглянуть в отель хотя бы для того, чтобы выпить там кофе, под тем предлогом, что у них нет подходящей одежды.

Клаттербаки ждали и наблюдали. И вот однажды подъехал автомобиль-универсал, из которого вышли две монахини в одеяниях, похожих на белые простыни, и пять юных особ с большими животами. Джун с матерью в это время как раз направлялись к лесу на свою ежедневную прогулку.

Монахини и девушки пересекли высохшее русло ручья, понятия не имея о том, где именно идут. Они не знали, зачем здесь выстроили отель, и даже не догадывались, что рядом с ними то, что могло быть настоящим чудом, какого ни одна из них никогда не видела и не увидит. Им было не до того – они таскали из автомобиля вещи.

«Беременные девицы, – сказала миссис Клаттербак. – Приехали. Теперь превратят отель в приют для беременных девиц».

Я двигалась на восток в сторону Кентукки и сразу за Ладлоу, в Калифорнии, пришла к выводу, что до конца своих дней останусь обманщицей. У меня было полно времени, чтобы подумать о подобных вещах, пока я с опущенными стеклами и включенным радио в одиночестве ехала к пустыне. Меня посетила мысль, что есть люди, обладающие каким-нибудь талантом, огромным талантом, которому не суждено никак проявиться. Где-то далеко, не здесь, а, вероятно, в одной из тех африканских стран, где у местных все силы уходят на то, чтобы как-то исхитриться и не умереть с голоду, жил художник, который знать не знал о существовании холста. Возможно, он рисовал свои примитивные картины палочкой по грязи, и это занятие его увлекало, хоть он и не понимал, какая от него польза. Так и я, быть может, прирожденная лгунья, но мне понадобилось двадцать три года, чтобы найти повод и впервые соврать по-крупному. Я начала со лжи умолчанием, которую многие, подозреваю, считают более легким прегрешением, тогда как я нахожу гораздо более тяжким. Я бросила мужа, оставив ему короткую записку.

Я переписывала ее два десятка раз, но все равно вышло плохо. Я не очень-то умею писать. Записка получилась холодной и формальной, если учесть, что мы женаты почти три года, а Томас, как ни крути, хороший человек. Но я подумала, что, добавь я чуточку теплоты, это подтолкнет его к моим поискам, а поскольку найти меня он все равно не сможет, что у него будет за жизнь? Начнет разъезжать по пустыне, показывать на автозаправках мое фото, клеить на телефонные столбы листовки с указанием моего роста, веса и места, где меня видели в последний раз. Труднее всего было решить, что написать в конце, потому что «С любовью!» было бы неправдой, а что-нибудь более нейтральное (например, «С искренними пожеланиями» или «Всего хорошего!») – это хуже, чем ничего. Поэтому я не написала ничего, только имя.

Как я уже говорила, врать я начала с умолчания, а это значит, что в записке была правда, но не вся – существовала еще одна, более важная и не упомянутая мною правда, которую я увезла с собой из Марина-дель-Рей. Я была беременна. Зачаток ребенка, моего и его ребенка, спал между моими бедрами – четвертушка живого существа, расположившегося ниже руля синего «Доджа Дарта». Вероятно, можно отследить мое вранье и дальше, вплоть до более мутной истории с самообманом. Три месяца я обманывала себя, убеждая, что задержка имеет другую причину и скоро все будет как прежде, что тело просто забыло, как оно должно себя вести, но обязательно вспомнит. Я лгала себе и насчет желания выйти замуж. Но эту ложь я себе простила.

Все как раз и упиралось в вопрос прощения. Просить прощения я не могла, а значит, нечего было рассчитывать, что меня простят. Какой смысл признаваться в совершенном грехе, если не испытываешь угрызений совести? Помилуй меня, Боже, ибо я согрешила. Я солгала своему мужу, скрыла, что у него будет ребенок, и солгу снова, не поперхнусь. Помилуй меня, и я продолжу лгать, пока буду топтать эту землю. И прости мне, Боже, что меня не грызет раскаяние.

В девятнадцать лет я трижды ездила в Тихуану, пила мескаль с бывшими одноклассниками, делала ставки, когда они играли в дартс, и позволяла целовать себя, но больше ничего. Я берегла себя для того, кто станет моим единственным. Так я считала в девятнадцать лет. Там был один парень, который все время искал меня, как будто я потерялась. Я с десяток раз побывала в Лос-Анджелесе и дальше, в городках вверх по побережью. Их названия – Малибу, Зум, Вентура – такие красивые, даже не верится, что они находятся прямо здесь. Во время этих поездок я в основном созерцала волны и позволяла парню, который меня туда возил, обнимать меня за талию и как будто случайно хватать губами кончики моих волос. Мне это было до