Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт
Я брала для своего макияжа что-нибудь из обширного ассортимента тестеров, которые мать приносила домой, – на клиентках она не экономила, но что-то все же оставалось и нам. Мать протерла бумажной салфеткой верхушку помады и протянула тюбик мне.
– Слишком светлая, – сказала я.
– Ничего подобного, – возразила она.
Мать любила наблюдать за тем, как я крашусь. Как я в детстве наблюдала за ее сборами. Отец умер, когда мне было три года. Через некоторое время после его смерти она снова стала ходить на свидания. Я любила брать в руки ее серьги и нюхать флакон с духами «Рив Гош». Женщины в церкви постоянно твердили маме, что она должна выйти замуж, чтобы у меня был отец. «У Роуз есть отец, и другого ей не надо», – отвечала она. Мать очень серьезно относилась к браку. Для нее он был святым таинством, таким же, как причастие. Гораздо позже она решила, что, возможно, узы брака с тем, кого уже нет на свете, не так крепки, как узы брака с живым. Когда я окончила школу, она уже долго встречалась с Джо, который продавал в одной компании страховки. Потом свидания прекратились, но последовала серия вечеров, когда она приходила к нему или он к нам, они готовили ужин и смотрели телевизор, после чего возвращались домой. Каждый к себе.
– У тебя слишком густые румяна.
Я повернулась к зеркалу и принялась их стирать. Я давно перестала спорить с матерью, по крайней мере из-за макияжа. Это был вопрос, в котором она, надо отдать ей должное, отлично разбиралась.
Я поворачивалась к зеркалу, но она не спускала с меня глаз, думая, что я этого не замечаю. Она смотрела на меня так пристально, что я догадывалась: она изучает меня как бы с позиции чужого человека, оценивая максимально строго и отстраненно. Наверное, мать полагала, что таким образом сумеет подготовить меня к предстоящему событию.
– Красивым труднее, – бросила она, когда я причесывалась.
– Ты о чем?
– Многие считают, что некрасивые, вернее, невзрачные девушки заслуживают жалости. Зато к ним… – Она нахмурилась, подыскивая нужное слово. – Зато к ним меньше цепляются. Всегда найдется кто-нибудь, кому захочется объяснить красавице, как она должна себя вести и о чем думать. Обычно красивой девушке можно продать больше, чем дурнушке. Красивые никогда не знают, чего хотят.
– Господи, что ты несешь.
Мать любила порассуждать на подобные темы, но сейчас я была не в настроении. И к тому же боялась опоздать. Я прижала к накрашенным губам ладонь, а потом вымыла ее.
– Ты красивая девушка, – сказала мать. – И я была красивой. Так что я знаю, о чем говорю.
В юности мать была хорошенькой. Я видела ее фотографии: темные волосы пышной волной обрамляют лоб; голова чуть наклонена вбок; за приоткрытыми губами – ряд некрупных зубов идеальной формы. На фото, сделанном после конфирмации, она стоит на ступеньках церкви. На другом, снятом во время экскурсии, она на носу «Куин Мэри»; на ней темные очки; она машет рукой, а другая, в перчатке, указывает в сторону фотографа. С возрастом мать стала настоящей красавицей. Я никак не могла определить, в какой момент это произошло. На фото она изменилась, ее лицо утратило милоту, но взамен приобрело нечто другое. Особенно это заметно на фото с похорон отца. Я так и не выяснила, кому хватило смелости достать камеру и как снимок оказался у нее; на нем она в черном платье идет в сторону фотографа, но смотрит не в объектив, а куда-то вбок. Кладбище служит фоном; деревья образуют над ее фигурой арку, а надгробия напоминают кусты сирени. Она там красивее невесты. Однажды, когда мне было десять лет, я собирала фотографии отца и наткнулась на этот снимок. Когда я показала его матери, она опустила глаза и отвернулась. «Если хочешь, возьми себе, но чтобы я больше никогда его не видела, – сказала она. – Ты меня поняла?» Весь день потом она была молчаливой, и до меня только гораздо позже дошло, что она не желала вспоминать день, когда хоронили моего отца. Но тогда я объяснила себе, что она стыдилась, что ей было неудобно за свою красоту, которая как будто бросала вызов царившей вокруг скорби. Я спрятала фото в своей Библии, между Евангелиями от Луки и Иоанна. Уезжая, я взяла Библию с собой. И это моя единственная фотография матери.
Я оставила мать в ванной, пошла в гардеробную, включила свет и закрыла дверь. Внутри имелось зеркало в пол, и я хотела немного поизучать себя не под материнским взглядом. Интересно, что бы она сказала, подойди я к ее прилавку? Обвела бы ладонями контур моего лица, как она поступает с другими женщинами, – я сама это наблюдала? Посоветовала бы, как подправить форму губ или длину носа? И меня посетила бы та же мысль, что наверняка посещала этих женщин: неважно, насколько привлекательнее она меня сделает, все равно я никогда не стану такой красавицей, как она.
– Я надену твое синее платье! – крикнула я через дверь.
– Давай! – крикнула в ответ мать. – Тебе пойдет.
Я надела платье и вдруг заколебалась. Может, лучше остаться дома и запереть дверь? У меня была веская причина: я не помнила, как выглядит Томас Клинтон. Но потом все-таки вспомнила.
Мне было девятнадцать, а майский вечер на юге Калифорнии был таким же, как все предыдущие вечера. Но, когда возвращаешься к нему спустя годы, находясь там, где нет океана, этот вечер вспоминается как сказочный сон. Куда ни пойдешь, слышен шум воды – так человек слышит звук своего дыхания. Сквозь всплески воды доносится гул автострады, или стук поездов, или женские голоса. Но эти звуки настолько органично вплетены во все, что тебя окружает, что их уже не воспринимаешь. Я считала шум воды само собой разумеющимся. Как и свет, отражающийся на воде и днем и ночью. Как возможность долго-долго созерцать океан, пока не перестанешь различать, где заканчивается вода и начинается небо. Песок, который ветер несет на автостраду, где он скапливается у обочин, образуя маленькие дюны. Запах воды. Густую траву, которая растет ниоткуда.