Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт
Томас Клинтон был примерно моего роста, но из-за худобы, хрупкого сложения и узких плеч казался ниже. Все в нем наводило на мысль, что он родился слишком поздно; он только выиграл бы, будь он своим отцом. Или моим. Я могла вообразить его в фетровой широкополой шляпе со свернутой в трубку газетой под мышкой. Я прямо видела, как он уступает место в автобусе любому, кто изъявит желание сесть.
Он приехал за мной на голубом «Додже Дарте» с широкими сиденьями. У нас с матерью не было автомобиля, так что я радовалась любой возможности прокатиться на машине. Я опустила стекло и подставила лицо вечернему ветерку. Томас вез меня на ужин в полном молчании. Просторные улицы были застроены маленькими домами, абсолютно одинаковыми, за исключением какой-нибудь мелкой детали: живой изгороди у фасада, панорамных окон, гаража. Дома были выкрашены в леденцовые цвета – светло-оранжевый, или розовый, или сливочно-желтый. Ровные дорожки, аккуратно подстриженные лужайки. Наверняка и все остальное там такое же. Я рассмотрела один из домов, а потом закрыла глаза. Когда я открыла их через целый квартал, передо мной вырос тот же самый дом. Мне нравилась эта игра, и я играла в нее всякий раз, когда ехала в машине с очередным поклонником, особенно если ему нечего было сказать.
Томас Клинтон плохо управлялся со словами. Пока мы ждали свой заказ, ему удалось сообщить мне, что после колледжа он собирается работать учителем математики. По-моему, он успешнее выразил бы свои чувства, если бы написал на салфетке пару уравнений. Сколько процентов своего сердца он отдал мне по сравнению с долей, отведенной родителям и работе. Он ловко обращался с цифрами и мог их объяснить, но в итальянском ресторане, гоняя телячий стейк от одного края тарелки к другому, растерялся. Никакой романтичной атмосферы, в которой долгое молчание исполнено глубокого смысла, здесь не было и в помине. Светлый чистый зал; официантки, в строгой форме больше похожие на медсестер. Та, что обслуживала нас, без конца подходила к нашему столику, потому что было поздно и остальные клиенты уже расплатились и ушли.
– Не нравится? – спросила она Томаса, показывая на тарелку. – Если что-то не так, скажите, ладно?
Это была блондинка лет пятидесяти с небольшим, c волосами, напоминающими пук сахарной ваты.
– Все хорошо, – успокоил он ее, отрезая кусочек мяса. – Очень вкусно.
– Надеюсь. Вот вашей подруге понравилось. Смотрите, она почти все съела. – Она наклонилась ко мне, словно собиралась что-то сообщить по секрету: – У нас отличный чизкейк. Вам можно, вы худенькая. Если еще осталось место, советую подумать.
В ее непринужденной манере было что-то такое, от чего наше молчание странным образом сделалось совсем невыносимым.
– Мне только кофе, – сказала я.
– Почему я и говорю, возьмите еще чизкейк, – вздохнула она. – А вы отказываетесь. Кофе без чизкейка – совсем не то.
Она отошла, и мне сразу захотелось, чтобы она вернулась. У меня был опыт первых свиданий, включая всю их ужасную специфику, но большинство моих прежних кавалеров в основном трещали не закрывая рта, изо всех сил стараясь произвести на меня впечатление.
– Я знаю, вы работаете в «Симмз», – наконец-то выдавил Томас, не поднимая глаз от стола.
Официантка унесла наши тарелки, но настояла на том, чтобы упаковать несъеденный стейк и отдать его Томасу с собой, хоть тот и отказывался.
– Ничего, сейчас не хотите, – возразила она, ставя на стол между нами белый пакет, – зато завтра наверняка с удовольствием съедите на обед.
– Да, я работаю в «Симмз», – подтвердила я. – Занимаюсь графиком поставок.
– Знаю. Видел как-то утром, как вы входите в здание фабрики. Я как раз проезжал мимо.
Он замолчал, а я ждала продолжения, которое явно должно было последовать.
– Вы заметили меня в церкви?
– Да, я встречал вас в церкви. Вы приходите с какой-то женщиной, – кивнул он.
– С матерью.
– С матерью, – повторил он. – Я так и подумал, что это, наверное, ваша мать.
Я повернула голову к окну, боясь смутить Томаса слишком долгим взглядом. Я искренне сочувствовала ему – не злилась и не раздражалась, как это бывало со многими другими. Я хотела тоже что-нибудь сказать и искала, о чем бы поговорить, но наша беседа текла в таком тоне, что просто обмениваться словами оказалось очень трудно.
– Пожалуй, я бы прогулялась, – предложила я, обращаясь к окну.
Пока он расплачивался, я ждала у двери. Официантка пожелала нам доброй ночи и вышла вслед за нами на крыльцо, вручив Томасу пакет со стейком, который он забыл на столике.
– Вы оба такие милые, – похвалила она. – Хорошего вам вечера.
Насчет ветра я не ошиблась, но, к сожалению, моя юбка под его порывами стала похожа на развевающийся у нас за спиной флаг. На улице уже стемнело, а на пляже Империал-бич, куда мы спустились, перейдя через автостраду, было еще темнее, и я надеялась, что он этого не заметит. Звезды не светили, и только от волн исходил жалкий намек на свет. Днем было жарко, но к вечеру посвежело, и я ощутила запах – пахло не песком, солью или водой, а всем этим вместе. Мы остановились, и я, чтобы удержать равновесие, положила на плечо Томасу Клинтону ладонь и сняла босоножки. Я почувствовала, как он напрягся, словно испугался или забыл о моем присутствии, но, когда я отстранилась, взял меня за руку и прижал ее рядом с воротником своей рубашки. Так мы с ним и стояли. Было в этом жесте, странном и неожиданном, что-то такое, из-за чего у меня мелькнула мысль, как бы мне не простоять здесь всю ночь.
– Я знал, что в церковь вы ходите с матерью, – наконец произнес он.
Он стоял лицом к морю. Он говорил так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать его сквозь шум волн. Просить его повторить я не рискнула, понимая, что если он замолчит, то больше не скажет ни слова.
– Я