Зимние странники - Тоби Клементс

– Однако оставлять стрелу в теле нельзя.

Джеффри достает нож и разрезает над раной сначала джеркин[63], потом пропитавшийся кровью шерстяной дублет Ричарда и его нательную льняную рубашку. Кожа у Ричарда бледная, крапчатая, как мрамор, и вокруг стрелы уже приобретает багровый цвет.

– Можно вырезать наконечник, – говорит Кэтрин. – Установить, где находятся зубцы, и потом рассечь саму плоть, чтобы его не вырывать.

В лице Гастингса отражается сомнение, но Кэтрин, как ни странно, чувствует в себе уверенность, что удивительно для нее самой.

– Я слышал, что так делают, – произносит церковник. – Но клещами. У вас же ничего такого здесь, наверное, нет?

Джеффри качает головой.

– А как мы поймем, где зубцы? – спрашивает Томас.

– Можно прощупать, – отвечает Кэтрин.

– Это охотничья стрела, – качает головой Гастингс. – Зубцы идут вдоль линии выемки. Вот смотри. – Он показывает на оперенный конец стрелы с поперечным углублением для накладывания на тетиву. – На боевой стреле выемка располагается иначе, поперек зубцу. – Он пожимает плечами. – Каждый тип наконечника сделан так, чтобы стрела легко проходила между ребрами мишени. Охотник стреляет в оленя, лучник – в человека. Так уж заведено.

Что ж, вполне разумно.

– Я вытащу, – заявляет Кэтрин. Она склоняется над Ричардом. В ране застряла длинная полоска ткани. Кэтрин рывком вытаскивает лоскут. Ричард вздрагивает.

– Лучше бы сделать это быстро, – говорит Гастингс. – Воин на ристалище, потеряв сознание при падении, не чувствует боли, пока не очнется.

Джеффри дает ей свой нож. Кэтрин по-прежнему абсолютно спокойна. Она уверена, что у нее все получится. Берет нож. Он большой и грязный. Она с сомнением смотрит на него.

– Держи мой, – говорит Гастингс.

Нож Гастингса красивый, изящный и, наверное, раза в два острее ножа Джеффри. Она приставляет спинку лезвия к стреле. Рана сильно кровоточит. Кэтрин сдувает с глаз волосы, потом медленно вводит нож в тело Ричарда. Кровь из раны заливает его порванную рубашку. Плоть под лезвием упругая, ее не так-то легко проткнуть. А она-то думала, что нож легко войдет в тело. Ричард содрогается.

– Держите его, чтоб не дергался, – велит Кэтрин.

Четыре лучника прижимают Ричарда к траве. Он стонет. Кэтрин чувствует, как кончик ножа задевает зубец.

– Нашла, – говорит она и затем аккуратно ведет нож в сторону от стрелы, разрезая плоть.

Таким же образом сделав разрез с другой стороны от древка, Кэтрин возвращает нож Гастингсу. Тот осторожно берет его и идет мыть в желобе.

– Вынимаю? – спрашивает Кэтрин. Джеффри кивает. Она берет стрелу обеими руками сразу же под оперением и медленно тянет вверх. Рана наполняется темной кровью.

– Дай бог, чтобы наконечник не соскочил, – произносит Джеффри.

– Не соскочит. Закреплен надежно, – уверяет его Гастингс.

Стрела выходит из тела с тихим чпоканьем. Из раны хлещет кровь.

– Нужно остановить кровотечение, – говорит Кэтрин. – Разрежьте его рубашку на ленты.

Пока Джеффри разрезает ткань, Томас берет стрелу и идет к желобу, где все еще отмывает нож Гастингс. Стрела хорошая, целая, для дела сгодится.

– Томас, – окликает его Кэтрин. – Принеси мазь.

Он оборачивается, недоуменно смотрит на нее. Она уже хочет напомнить ему, что снадобье лежит в мешке продавца индульгенций, но вовремя вспоминает, что для всех это мешок Томаса. Кэтрин показывает ему знак, который на языке жестов монахов обозначает старика, и затем еще один, подразумевающий мешок. И замечает, как церковник мгновенно встрепенулся и, подавшись вперед, пристально смотрит на нее. Кэтрин чувствует, как внутри у нее все сжимается. Покраснев, она сосредоточивает внимание на раненом. Прижимает к рваной ране льняную ленту, сложенную в несколько слоев.

Ричард напрягается под давлением ее рук, стонет от боли. Он приходит в себя. Кэтрин осторожно прижимает к ране ткань, которая быстро пропитывается кровью. Поверх нее она кладет еще одну сложенную льняную ленту и снова надавливает. На церковника она не смотрит.

Возвращается Томас со снадобьем. Кэтрин наносит зернистую мазь на чистую ткань и накладывает ее на рану.

– Что это? – любопытствует священник.

– Мазь, – отвечает она низким грубоватым голосом, словно знает, что делает.

– Для чего?

– Чтобы предотвратить гниение.

– Помогает?

– Надеюсь, поможет.

Священник хмыкает.

– Он жив? – спрашивает Гастингс. – Дышит?

– Не знаю.

Кэтрин перестает прижимать ткань к ране, и кровь снова заполняет ее, натекая тоненькими ручейками. Кэтрин опять зажимает рану.

– Держи вместо меня, – велит она Томасу. – Прижимай.

Кэтрин отходит к голове Ричарда, опускается на колени, подносит окровавленные пальцы к его губам и чувствует едва ощутимое дуновение прохлады.

– Дышит, – кивает она.

Когда поднимает голову, видит, что солдаты смотрят на нее в изумлении.

– Святые праведники! – восклицает Гастингс. – Чистая работа.

– Как будто ты уже это делал раньше, – замечает церковник. – Работал в больнице?

Он пристально смотрит на нее. У священника вытянутое лицо, и теперь, когда он снял шляпу, видно, что у него темные прилизанные волосы, будто мокрые или напомаженные маслом.

– Н-нет, – с запинкой отвечает Кэтрин, натягивая на голову капюшон. Вероятно, это ее движение и подтверждает подозрения церковника, ибо, когда она идет к желобу и погружает руки в холодную воду, наблюдая, как кровь паутинистыми клубочками смывается с ее кожи, он вдруг вырастает у нее за спиной и окликает:

– Сестра.

Кэтрин оборачивается. Сердце гулко стучит, горло сдавило, лицо горит.

– Что вам надо? Почему вы ко мне так обращаетесь?

– Хотел убедиться, – отвечает он.

– В чем? Кто вы?

– Хотел убедиться в том, кто есть ты, – говорит он. – Меня зовут Стивен Лэм. Служу секретарем у его светлости епископа Коппини. Но сам я родом из Линкольна. Принадлежу к ордену гильбертинцев.

Томас невольно застонал, вновь увидев каракку «Мэри». Он надеялся, что с этим судном и его коротышкой-капитаном, имя которого уже позабыл, распрощался раз и навсегда. Но когда они, усталые, выходят через Морские ворота на пристань, их ждет, сидя глубоко в воде, та самая каракка, и на ней у румпеля стоит, уперев руки в бока, тот самый капитан с одним зубом во рту. С нескрываемым презрением наблюдает он, как они поднимаются на борт. Их он как будто не узнает и вообще держится так, словно завладел судном надлежащим порядком и теперь является его законным хозяином.

– Живей-живей, – подгоняет он, – занимайте места. Отлив начинается. Ветер упустим, если не поторопитесь.

Жаль, что Кэтрин не видит этого фанфарона, думает Томас. Вот уж посмеялась бы! Но сэр Джон Фейкенгем попросил, чтобы она осталась в Кале и ухаживала за его сыном. Так что Кэтрин отправится на