Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

Я едва не хихикнула, посчитав это шуткой, но вовремя догадалась, что он абсолютно серьезен. Ветер поднимал с пляжа песок и задирал мне юбку.

– Не однажды утром, гораздо чаще, – спокойно добавил он. – Нет, я не сошел с ума. Господи, никакой я не сумасшедший. Дело в вас, Роуз. Когда я увидел вас в церкви… Увидел, как вы опускаете лоб на ладони, когда стоите на коленях… – Он пробежался своими пальцами по моим; его рука дрожала. – Я сел прямо за вами. Я смотрел сзади на вашу шею. И на ваше платье. – Он сильнее притиснул мою ладонь к своему плечу, но на меня даже не покосился. – Каждую неделю я собирался заговорить с вами – и вот наконец сделал это. Сегодня. Каждый вечер я сидел здесь и представлял, как скажу вам все. Все, о чем думаю. Так продолжалось семь месяцев. Вы решите, что я сумасшедший, но я не могу вам не признаться.

Сердце у меня колотилось так быстро, что я была не в состоянии думать ни о чем другом, кроме того, что и его сердце колотится так же быстро. Мое сердце бьется так же быстро, как его.

– Мне пришлось ждать, пока мысль о том, что я ничего вам не скажу, стала невыносимее мысли, что я должен вам все сказать. Есть ли тут хоть какая-то логика? И вот я увидел, как вы в одиночестве едите свой обед. Это было недалеко отсюда. Я вас не искал, но вы оказались рядом. Я привык думать, что мне достаточно хранить в душе ваш образ. И смотреть, когда захочу, на ваше лицо. На ваше прекрасное лицо.

Он замолчал и, по-прежнему глядя на океан, втянул воздух. Ветер поднял высокие волны. Черные, как ночь, хотя днем они были синими, как небо. Глаза у меня привыкли к темноте, и я смогла его рассмотреть. У него были светлые волосы, и он носил очки в тонкой металлической оправе. Красивый парень. Раньше я не задумывалась о его внешности. Помню, я заплакала, но не могу с уверенностью объяснить почему. Возможно потому, что очень долго ждала, пока услышу от кого-нибудь нечто подобное. Это звучало невероятно романтично. Чего только не навоображаешь, когда тебе девятнадцать! Можешь даже отказаться от всего, что составляет твою жизнь, и по единственной причине: какой-то человек сказал тебе на темном пляже что-то такое, что прозвучало романтично.

Он не сделал ко мне ни малейшего движения, но почему-то это произвело на меня особенно сильное впечатление. Другие парни, которым я дала от ворот поворот, все как один, целуя меня, выдергивали у меня из пояса юбки блузку и норовили облапать живот. Они не скрывали, чего хотят, тянулись к моей груди, шее, бедрам. Но я была сильнее любого из них. Мне ничего не стоило вывернуться из объятий и шагнуть в море, или попросить их отвезти меня домой, или просто уйти. Однако до сегодняшнего вечера я не догадывалась, что они чувствовали, когда пытались прижаться щекой к моей груди и удержать меня возле себя. Какое это было бы для них блаженство. Но я не позволяла им лишнего. В темноте на месте Томаса Клинтона мог оказаться кто угодно, но мне почудилось, что именно он понимает меня, как понимает только Господь Бог. Чем дольше мы молча стояли там и моя рука оставалась зажатой между его рукой и плечом, тем ярче мое подсознание расцвечивало сказанные им слова, пока они не забурлили у меня в желудке и груди и не растеклись по конечностям, как будто то была моя кровь. Ну да, моя собственная кровь. Самое примитивное проявление сексуального желания в девятнадцать лет на темном майском пляже у Тихого океана в Южной Калифорнии. Но я была слишком неопытной и приняла его за божественный знак.

Я повернулась к нему лицом, притиснулась к его груди, притянула его за шею, накрыла его губы своими, опустила его руку себе на спину и распласталась по нему, словно хотела пройти сквозь него, всем своим телом пройти сквозь него. Я стояла на одной ноге, а вторую подняла и обхватила ею его ногу. В прошлые разы, когда я вовремя останавливалась, я понимала, что от меня нужно чужому телу. Но тут я сама провела ладонью от его шеи до макушки, опустила руку вниз, просунув под воротник его рубашки, и вернула на прежнее место между нашими телами. Потом высвободила руки из рукавов платья и положила их ему на талию. А где был в это время он? Господь всемогущий, да я вообще забыла о нем, пока он не взял мои руки в свои и не оттолкнул меня от себя. Чуть придержал и посмотрел на меня, но испугался и отвел взгляд, поспешно натянул на меня платье, застегнул его и принялся искать в песке две отлетевшие пуговицы, но было темно, и он их не нашел. Он поднял белый пакет со своим стейком, который уронил, откинул мне назад волосы, взял меня за руку и отвел к машине. Он отвез меня домой, за всю дорогу не произнеся ни слова, проводил до двери и не поцеловал на прощание. Следующим вечером он позвонил и пригласил меня на свидание. И на следующий вечер тоже, и на следующий. Он женился на мне в конце лета в церкви Лурдской Богоматери, и отец О'Доннелл отслужил мессу. Из Викторвилла приехали родители и две сестры Томаса, и мы вселились в студенческие апартаменты для семейных. Мать поплакала, а когда я выносила на улицу последние коробки с вещами, ушла на кухню. Через год он получил место учителя математики в средней школе в Марина-дель-Рей. Вот и все. Все, что надо об этом знать.

Мать умела водить машину, но не делала этого. Утверждала, что разучилась. Заодно она забыла, как ездить в машине. Предпочитала по возможности ходить пешком. Если шел дождь, она надевала джинсы и футболку, убирала рабочую одежду в мешок из химчистки и вместе с обувью и кошельком укладывала в большой пластиковый пакет «Ай-Мегнин'з», запас которых хранился у нас под кухонной раковиной. Если ей надо было куда-нибудь далеко от дома, она садилась на автобус, но это ей не нравилось. Она говорила, что там грязно и полно народу, а она не любит толкаться среди чужих людей.