Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт
Тут не было никакой загадки. Дело в том, что отец умер в машине. То есть умер он позже, в больнице, что делает эту историю трагичной, а не просто очень печальной. Автомобиль почему-то потерял управление, воспротивился, несмотря на свой вес, силе притяжения и трижды перевернулся, после чего въехал на тротуар, где в тот момент никого не было. Позвоночник отца превратился в пыль. «В костяную пыль», – шепнул мне по секрету, когда мне было семь лет, двоюродный брат на заднем дворе дома моего дяди. Он был единственным, кто сообщил мне подробности. Мама никогда не делилась ими со мной, а я никогда не спрашивала. Отец провел пять недель в реанимации, где и завершилось начатое. Он умер от пневмонии, что, если я правильно поняла, походило на то, как если бы он утонул.
Но я любила водить машину, как обычно любят все запретное. Томас научил меня вскоре после того, как мы поженились. Он был терпеливым учителем, и ему нравилось, что он может мне чем-то помочь. Подозреваю, впрочем, что впоследствии он пожалел о своих уроках. Мы сидели на цементных ступеньках перед нашим домом, рядом с кустом красного гибискуса, который садовнику все время приходилось подвязывать, чтобы он не загораживал полностью входную дверь. Я закатала шорты как могла высоко, чтобы ноги немножко загорели, а Томас гонял меня по правилам дорожного движения. «В какой момент тропического ливня улицы наиболее опасны? – спрашивал он. – Который из двух автомобилей, одновременно подъехавших к перекрестку, имеет право первым его пересечь?»
Когда я сдала экзамен, он пришел за мной с цветами, и я задалась вопросом, влюблены ли в него старшеклассницы. Пишут ли они в тетрадях по математике свои имена рядом с его именем?
Долгое время я не осмеливалась ездить по Сан-Диего из опасения встретить мать. Это был смешной страх, потому что мне было точно известно, когда и по каким улицам она ходит. Но как только мы перебрались в Марина-дель-Рей, я стала кататься повсюду, где хотела. Я на машине приезжала в энергокомпанию, чтобы лично оплатить счет; в продуктовый магазин, где, как я знала, выгодные цены на товары первой необходимости; мчалась в соседний город, потому что там некоторые продукты были лучшего качества. Я охотно отвозила Томаса по утрам в школу и, прежде чем высадить мужа у дверей, ползла в хвосте машин вместе с мамашами, по очереди доставлявшими в школу своих и соседских детей. Позже я присоединялась к родительским машинам в три или в пять часов – в зависимости от того, были или нет в этот день у Томаса с детьми тренировки по баскетболу.
Но однажды я не приехала, потому что была слишком далеко. Я двигалась по автодороге штата Калифорния вдоль Тихоокеанского побережья и слушала радио. Мимо мелькали холмы, а я вспоминала пожар, бушевавший здесь в прошлом году и оставивший после себя разрозненные группы колючих черных стволов. А теперь, всего через год и парочку тропических ливней, растительность снова была такой же сочной и зеленой, как раньше. Из-за этих холмов я и опоздала, а когда поняла, что не успеваю, решила не торопиться. Томас волновался, долго ждал возле школы, затем пешком пошел домой – проверить, может, я там. Потом подумал, что, возможно, разминулся со мной и я жду его у школы, и снова вернулся.
Не припомню, чтобы Томас когда-нибудь злился на меня. Иногда ночью, в постели, он пересказывал события тех семи месяцев, что предшествовали нашему знакомству, когда он повсюду искал меня взглядом.
– Помню, как-то ты пришла в церковь в красном платье, – начинал он.
– У меня никогда не было красного платья, – возражала я. Моя голова лежала у него на груди, рукой он обнимал меня за плечи.
– Это было красное платье с рукавами по локоть и круглым воротником. Еще на тебе были черные туфли без каблука и черный пояс.
– Наверное, это было мамино платье, – предположила я. – Я про него забыла.
– Ты сидела через проход от меня. Я всегда приходил попозже, чтобы сесть ближе к тебе, но в тот раз ты опоздала. Ты была одна. И села через проход от меня. Я чувствовал запах твоих духов. Волосы у тебя были еще влажными. Я не слышал ни слова из того, что говорил отец О'Доннелл.
На протяжении тех семи месяцев им владела глубокая печаль, потому он не мог их забыть – так моя мать не могла забыть о временах Великой депрессии и постоянно запасала на будущее всякие мелочи. Томас сказал, что дал Богу обет, и, хотя он не объяснил, в чем этот обет состоял, я догадывалась, что он касался не только любви, почтения и послушания. За ним стояло отчаяние, чем-то напоминающее отчаяние Ионы в чреве кита, заставившее его воззвать к Господу. Разница в том, что Томас, я уверена, не нарушил свою клятву – во всяком случае, за те годы, что я его знала.
Итак, если мои постоянные поездки и раздражали Томаса, он их со мной не обсуждал. Если мои опоздания, особенно к ужину, его нервировали, он меня не упрекал. Я старалась вернуться вовремя, и это мне почти каждый день удавалось. Именно тогда я начала чувствовать стеснение в груди. Иногда это ощущение будило меня ночью, и я лежала без сна, боясь сделать глубокий вдох. Я слушала дыхание Томаса, мирно спящего рядом, чувствовала тепло его тела в нашей постели и размышляла – как угадать, что Бог подал тебе знак? Что это в самом деле Божие знамение? Это были смутные, трудно определимые мысли, но я чувствовала, как они на меня давят, пока я сплю, хожу по дому с пылесосом, выбираю обои, покупаю хлопья или пишу письмо домой.
Это ощущение пропадало только за рулем. Мир смещался, повинуясь движениям моих рук. Я заставляла его бежать за окнами так быстро, как мне хотелось. В первое время я планировала, куда поеду. Находила оправдания или мелкие поводы, увлекавшие меня все дальше от дома. А потом