Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
— Но если этому пройдет год, два и более?
— Что же делать? Впрочем, не горюй, Сата, — продолжала Маня с улыбкой, трепля ее по плечу. — Такие хорошенькие, как ты, не засиживаются в девках.
Этот комплимент имел благодетельное влияние на Сату. Самолюбие ее было польщено, и она робкой, но благодарной улыбкой ответила на любезность хозяйки. Маня также достигала этим путем своей цели. С одной стороны, она успокаивала Сату и удовлетворяла ее требованию, с другой — маленьким лукавством и общеженской хитростью располагала ее в свою пользу.
— Ты хорошо решила, Маня; я так и буду делать, так и передам все Ивану. До времени он не захочет, чтоб я жертвовала собой. Иван — хороший человек.
Когда после некоторого раздумья, которым закончился разговор двух женщин, Сата встала, чтоб идти домой, Маня ее остановила.
— Постой, Сата, мы не кончили еще, — возразила она. — Садись. — И потом со сдержанным равнодушием продолжала: — Хотя ты не замужем и очень молода, для того чтобы поверить тебе что-либо, но уж если мне суждено поделиться моими мыслями с кем-нибудь, то, конечно, приличнее всего с тобой, потому что ты добрая и расположенная ко мне девушка.
Сата с недоумением и любопытством смотрела на серьезное лицо Мани, которая говорила, не поднимая глаз.
— Видишь ли, дело шло о вашем пленнике, а теперь касается моего жильца. Тебе известно, что он, по воле наиба, живет у нас во дворе. Но Аслан его не любит и запретил ему входить в нашу саклю. Вчера же, пользуясь отсутствием мужа, я вышла к нему, впустила к себе, и вижу теперь, что поступила очень дурно. К тому же обидела Индрея, когда он почти не заслуживал этого. Конечно, я бы оставила без внимания этот случай, если бы, как прежде, была уверена, что Индрей добрый человек. Этого теперь я не думаю, но ссориться с ним опасно, он будет мстить мне. Сделай же для меня вот что: когда придет к вам в саклю Индрей за тем подаянием, которое ему от вас назначено наибом, скажи ему, что сегодня, помни же «сегодня», я тебе говорила, что желаю его видеть у себя. Иначе он не решится быть у меня. Просить его о том после обиды, которую я ему сделала, я не могу сама; но возлагаю это на тебя и уверена, что ты мне не откажешь.
— Хорошо, Маня, будь покойна. Если нужно будет, я сама сумею к тебе привести Индрея.
— Нет, нет, этого не нужно. Делай так, как я сказала.
— Хорошо. Прощай. Только не обвиняй меня, если дело не сладится.
Сата вышла. Когда она шла по двору и плотно куталась в чадру, легкая двусмысленная улыбка не сходила с ее губ. Внутренне Сата была довольна, что в руках ее секрет лучшей женщины аула; и хотя она не давала себе ясного отчета в отношениях Мани к дезертиру, но догадывалась, что тут нечто более, чем простое участие, тем более что положение Индрея относительно было очень хорошее и не могло возбуждать сострадания, а скорее даже в сердцах байгушей и мелочи, подобной им, возбуждало зависть. Но значит и сердце Мани, образцовой Мани, также способно таять, как и жесткий снег на высотах Дышны-Ламы, если касается его луч солнца.
Сата бегом пустилась к своей сакле.
IV
Пост-ураза был уже на исходе. Время от времени из ущелий наносило теплые ветры, и упорный снег, поддаваясь влиянию весеннего солнца, таял на покатостях гор, а в полдень мутил ручьи, нанося песок и глину. Вскрывшиеся поля просили сохи. У подошвы хребтов поднялись васильки и незабудки; окрестные аулу луга зазеленели черемшой, и резкий запах ее разносился по закоулкам аула.
Пришла весть о возвращения партии. Все, кто только мог стоять на ногах, в назначенный день высыпали за аул. Почтенные старики в своих изорванных полушубках, с которыми они не расставались и летом, старухи в своих засаленных чадрах, девушки и молодые женщины в разноцветных рубахах, увешанные на груди и на шее стеклярусом, серебром, разными бусами; ребятишки и девочки с трещотками, балалайками, медными и жестяными блюдами и тазами — все это сбежалось со всех сторон на дорогу, по которой должны были проезжать их отцы, мужья, братья и сыновья. Лица встречающих горели радостью. Одна Маня стояла молча в стороне, опершись об угол полуразрушенной башни. Она, по-видимому, не принимала никакого участия в общем веселье. Сложив на груди руки, она, как и прочие, действительно глядела на дорогу, но взор ее скользил по ней как-то упрямо, нехотя. Всем было любо, всем было весело; ее одну, бедняжку, томило какое-то недоброе предчувствие. Было ли то страдание за свою будущность или опасение за благо близких ей — кто разберет!
— Здравствуй, Маня! — сказала Сата весело, подойдя к ней.
— Здравствуй, Сата!
— Что с тобой, отчего это ты так повесила голову?
— Так что-то тяжело, моя дорогая.
— Едут! Едут! — раздалось с башни, оборонявшей вход в аул.
Магическое действие этого слова разом подняло всю толпу. Крик, гам, визг, нестройные звуки рожков, бряканье меди и железа, песни — все это слилось в какой-то хаос и дикой гармонией понеслось по ущелью. Толпа пустилась бежать навстречу всадникам, толкаясь, опережая, нагоняя друг друга.
А там, из-за горы, на истощенных лошадках, в разнохарактерных чухах, бешметах, полушубках и оборванных серых солдатских плащах мелкой рысью подвигалась Дышнынская сотня. Впереди развевался двухцветный значок, и об руку с ним, блестя серебряной оправой оружия, ехали Аслан и мулла, представители этой нестройной, дикой, беспорядочной толпы, напоминавшей собой челядь Чингисхана. В этой толпе как-то странно и смешно сплетались крайности: серебро с нищенством, нищенство с высокомерием и гордостью, сиявшими на лицах последних байгушей, гордость и высокомерие во взгляде с тощим желудком и обрюзглым телом; огневые движения всадников с медленностью и ленью измученных коней, которые не приветствовали своего жилья даже и веселым ржанием, — словом, тут было все, не исключая и радости на лицах, которую вызывает у людей встреча с близкими после долгой разлуки. Нетерпение по мере приближения партии к аулу выражалось в более частом и звонком хлестании лошадей,