Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Почти за версту от аула сотня была встречена жителями Дышны. Мулла затянул «Ля-илляхи». Молитву подхватили все воины и, смешав свои голоса с исступленными криками встречавших, наводняли воздух такой нескладицей, что, вероятно, и сам Магомет, если бы встал из гроба, не мог понять, что хочет выразить эта взбеленившаяся толпа.

От места встречи до самой сакли Аслан был провожаем своей женой и детьми. Горцы, невзирая на адат, по которому изъявление ласки их женам считается неуместным, радостно приветствовали каждый свою семью. Только их маазум ехал угрюмый и молчаливый. Его нахмуренный лоб и сдвинутые брови обличали какое-то душевное расстройство. Дети при встрече с отцом бросились к его стремени, ловили его руками; но железный ли характер отца или тяжелое состояние его духа разом парализовали эту любезность. Малютки молча и с недоумением отошли в сторону, к своей матери, и схватили ее за бешмет, искоса поглядывая на отца.

При въезде во двор Аслан увидел стоявшего у дверей своей сакли Андрея, покуривавшего трубку.

— Ага, кунак, здорово живешь! — весело прокричал ему дезертир.

Хозяин слегка повернул голову в его сторону и проехал мимо.

— Ишь, собака, черти бы тебя разорвали! Загордился небось пуще прежнего. Постой, брат, как бы не пришло время, чтоб ягненком поглядел на меня, — проворчал оскорбленный беглец.

В эту самую минуту лошадь Аслана, лениво и устало ступавшая под своим седоком, споткнулась на передние ноги.

— A-а, все проклятия правоверного на твою голову! — злобно проговорил Аслан, бросив взгляд на Андрея, так что трудно было отгадать, к кому относится этот комплимент: к Андрею ли, или четвероногому. И вслед затем он неистово хлестнул нагайкой бедное животное.

Лишь только Аслан вошел в саклю, как с умилительными приветствиями явились к нему его работницы и с поспешностью бросились за яствами, которые приготовили для давно жданного хозяина.

— Пока я ничего не хочу, Маня, — проговорил Аслан. — Мне прежде нужно отдохнуть. Я так устал, что и целый день мне не в радость. Никогда еще я с таким неудовольствием не входил в эту саклю, — докончил он как бы про себя.

И с этими словами он снял с себя пояс, кинжал и шашку и швырнул их в изголовье широкой скамейки, на которой к его приезду был постлан красный войлочный ковер. Затем, не снимая папахи и чухи, он лег и заложил руки под голову.

Вот все, чем была удостоена Маня после долгой разлуки. Она не смела ни о чем спрашивать своего мужа, потому что знала его характер и обычай, по которому гордость мужчины запрещала поверять женщине тайны или предчувствия своего сердца.

Медленно и грустно вышла Маня во двор, чтобы расседлать и напоить коня Аслана. Эту заботу, в знак особенного внимания к жене, Аслан разделял исключительно только с ней одной.

Значение, которым пользовался Аслан среди своих одноаульцев, и доверие, которым облекал его Шамиль, были занозой для тех более или менее испытанных храбростью горцев, которые видели в нем препятствие к их возвышению. Не менее того и наиб, метивший в преемники себе старшего своего сына, Мажи, втайне готов был разделять с ними это неудовольствие. Всегда угрюмый, молчаливый, деспотически управлявший своими воинами во время походов и на месте, Аслан хотя наружно и пользовался уважением в Дышны и окрестностях, но этот род привязанности был не совсем прочен, потому что поддерживался не любовью к нему, а страхом. Безупречный во всех отношениях как горец и магометанин, Аслан имел много врагов, и стоило только кому-нибудь из них метко бросить искру в сторону маазума, как тотчас нашлись бы сотни людей, даже из лиц, по-видимому, более или менее родственных, близких ему, которые готовы были раздуть эту искру в огромный пожар. Аслан все это знал; ему тяжело было вечно оглядываться по сторонам и из-за спины ждать удара. Но гордость и честолюбие не позволяли ему снять каким бы то ни было образом почетное звание маазума, которое в будущем представляло возможность быть наибом. Аслан решил ждать и пока кое-как перебиваться, лишь бы со временем видеть в своих руках все общество. Тогда бы он расправил крылья!..

Не лучшее сравнительно было состояние духа и его жены. Вся эта огласка о ней, похвалы и крики со стороны большей части женщин были не более как рабское потворствование словам их мужей, неподдельно уважавших Маню, в сущности же подруги не любили Маню почти столько же, сколько их мужья не любили Аслана. Словом, и муж, и жена не угодили каждый своей стороне. Аслана любили все женщины, но под него подкапывались мужчины; Маню, напротив, любили все мужчины, в особенности старики и дети, но втайне ненавидели многие женщины.

Андрей был малый неглупый, казался отважным джигитом, и наконец был для Мани запретный плод. Как строга горская женщина с христианином в присутствии посторонних, так искательна и угодлива, когда уверена, что за ней не присматривают. За увлечением скоро последовало разочарование. Андрей оказался негодяем, и увлекшаяся им женщина страдала втайне. Ее душило уязвленное самолюбие, униженное достоинство.

Несносен был и Аслан. Добиваясь наибства, он возбудил немалое против себя негодование. Были тайные замыслы на его жизнь. Распускали слухи, будто он изменник, будто сам посылал лазутчиков в русский лагерь не с целью выведать численность и расположение войск, а с целью продать за десять туманов Дышнынскую сотню. Старый наиб по-прежнему был ласков; но Аслан не верил этим ласкам: он знал, что Альдам храбр, хитер, добр, но слаб и по большей части служит орудием чужих целей. Как человек опытный и прозорливый, Аслан был убежден, что чем наружно ласковее будет с ним наиб, тем сильнее и быстрее действуют его враги. Нужно было или самому действовать решительно, или сдаться.

Такие мысли волновали Аслана при въезде в родной аул; вот почему он так нелюдимо встретил свой двор и изменился в лице, когда его дорогой, любимый конь споткнулся у порога. Плохой, видно, знак!

Старый Альдам пользовался заслуженным уважением в ауле, хотя и нельзя было не видеть, что наиб постарел и обессилел. Будь это кто-нибудь другой, можно бы сказать: «Ты послужил, как умел, теперь иди на отдых». Но Альдаму этого нельзя было сказать. Еще многим и не раз придется обратиться к вельможному старику с просьбой о защите, гостеприимстве, заступничестве, куске хлеба. Альдам был слишком дорог, по воспоминанию, чентынцам.

Незадолго до окончания уразы Альдам обратился к своему кунаку в Дышны, к Цоуку, с просьбой