Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Как бы спохватясь, не был ли пленник свидетелем их разговора, наиб и мюриды понизили голоса. Тут уж трудно было Ивану разобрать что-либо. Он молча удалился и, взбираясь по деревянной лестнице на верхний этаж сакли наиба, где жил тот со своим старшим сыном и с женами, Шелест видел вдали пробиравшегося Андрея, который весело насвистывал какую-то песню.

На следующий день, едва только проснулся наиб и совершил свой намаз, Шелест явился к нему.

— Спасибо, наиб, за хлеб-соль, — сказал он Альдаму. — Твою работу я закончил; отправь меня теперь домой.

Альдам поблагодарил Ивана, велел жене своей принести ему муки, баранины, меду, овчину и чевяки. Все это Альдам принял от жены и из своих рук наделил Шелеста. Потом он обратился к своему третьему сыну, Шаме, и велел ему проводить пленника до порога сакли Цоука. Одаренный по-царски, как выражался Шелест, он отправился домой, раздумывая обо всем, что слышал накануне под оградой.

При входе в аул Дышны Шелест нечаянно встретил дезертира, который, заложив набок изорванную папаху и покуривая тютюк, лежал на пригорке, распахнув на солнце отрепья своего бешмета.

— Здорово, земляк! — кликнул его Шелест.

— А, здорово, брат! — отвечал ему Андрей. — Что это на плечах у тебя? Вишь, чем его навьючили. Знамо, работящий человек — и брюхо будет полно всегда… Э! Да у тебя никак и чевяки под мышкой. Это, сват, повыгоднее будет твое ремесло, чем мое. Таскаешься с бабами, ни чертова кулича не сгребешь. Вот те и любовница… Мне, куманек, никак и живот подвело с моей любезной, а все есть не дают.

— Что порочишь-то ее, Андрей! Чем она виновата?

— Как чем? Нешто у мужа жаль стащить бешметишко какой али полбарана подать доброму человеку? Сказано, стерва!

— Не хули ее, Андрей, — продолжал Шелест. — Не виновата она ни в чем. Что же станешь делать, коли за ней сто глаз глядят? Может, и душу рада бы отдать тебе, да, вишь ты, связана совсем: то муж, то люди у порога.

— Да кабы не эти мюриды проклятые, что всю ночь напролет сидят в кунацкой да потчуются, так она бы и девка была ничего себе. А мне ведь от того не легче. Эта толстомордая бестия, хозяин-то мой, куска черствого чурека ни разу не бросил мне, для кунаков, небось, напекает каждый вечер столько, ажно печь трещит.

Теперь Шелесту отчасти стало понятно, почему Андрей недолюбливал Аслана. Ему, между прочим, хотелось знать также и о том, что это за ночные посетители, навещающие ежедневно Аслана.

— А скажи на милость, земляк, — проговорил он вкрадчивым голосом. — Что это за мюриды такие, что ездят каждую ночь к твоему хозяину?

— А ихние, значит, разбойники, пройдохи, что Шамиля-то окружают да нашептывают ему то на того, то на другого.

— О чем же они толкуют там?

— Кто их знает о чем! Раз как-то послышалось мне случайно, что он говорил насчет наибства какого-то. Вишь, куда метит собака! И, гляди, добьется-таки своего, как там ни наседай на него.

Теперь понятно стало Шелесту, почему мюриды, разговаривавшие вчера с Альдамом, так жадно искали погибели Аслана. В своих тайных переговорах с приближенными Шамиля Аслан лелеял себя надеждой сделаться наибом. Отсюда нелюбовь к Аслану и со стороны Мажи, который сам по смерти отца метил на это место. Наконец, если б Аслан захватил наибство, то, нет сомнения, поступил бы тогда со своими тайными врагами весьма немиролюбиво, то есть, по всей вероятности, так, как хотели с ним поступить они сами.

Поняв, насколько возможно, всю эту хитросплетенную интригу, Шелест решил во что бы то ни стало передать ее Сате и просить ее, при посредстве Мани, предостеречь Аслана от угрожавшей ему погибели.

— Скажи, Сата, ты любишь Маню?

— А тебе разве это неизвестно? — спросила она, улыбаясь.

— Если ты ее любишь, а также желаешь добра и Аслану и не прочь была бы предостеречь их от одного большого несчастья, которое готовится им, то я тебе сообщу кое-что.

— Иван, ради бога, говори скорее, — прошептала Сата. — Я должна знать и непременно предупрежу Маню; я очень люблю ее.

И в эти минуты с лицом, одушевленным участием и неподдельной грустью, Сата присела на корточки близ Шелеста и со слезами на глазах слушала все, чему накануне он был свидетелем.

На следующий день у Саты готовы были тысячи предлогов для того, чтобы лишний час провести в обществе Мани. Не успела молодая девушка отделаться от своих утренних занятий, как тотчас же, завернувшись в белую чадру, полетела к своей подруге.

Наступил день Байрама. Истощенные месячным постом и истомленные ожиданием, дышнынцы с восходом солнца устремились в мечеть, на крыше которой стоял мулла. Голос последнего, призывавшего правоверных к молитве, разносился далеко по аулу.

Было заметно особое воодушевление. Чеченцы весело стекались к храму. Просветитель правоверных сиял на солнце радостью и разноцветными цветами своего азиатского костюма. В полчаса с небольшим служение кончилось. Жители разошлись по саклям, и вскоре маленькие приземистые столики явились на сцену; их начали уставлять свежими яствами. У зажиточных хозяев, проникнутых с виду важностью и выражением покровительства, дурно скрываемыми под личиной гостеприимства и хлебосольства, сидели на полу приглашенные ими байгуши, ожидавшие своей части. И вот хозяйки в шелковых шароварах и рубашках, по большей части желтых и красных, в фиолетовых и лиловых бешметах, отороченных галуном, суетливо устилали саклю войлочными коврами и вокруг столиков на полу ставили кувшины с бузой. Нигде не было такого порядка, как в сакле Цоука, где заботливые Сата и Хая умели всему придать порядок, чистоту и блеск. Конечно, в их деятельности Шелест принимал не последнее участие. Зато он теперь время от времени пользовался любезностями Дзады, благосклонными улыбками Цоука и приветливыми взглядами Саты. Одетый в свой новый бешмет и красные чевяки, подаренные ему наибом, полутатарин-полурусский с виду, Шелест один как бы в знак особенного уважения к своим хозяевам стоял, по русскому обычаю, без папахи. Он отклонял предложение накрыть голову не только потому, что ссылался на русский обычай, но втайне еще и потому, что из всего его наряда одна только папаха не гармонировала со свежим сафьяном чевяк, белизной исподних шаровар (за неимением других) и новой тканью его бешмета.

Наконец, по мановению руки Цоука, приглашенные им бобыли, в том числе — увы! — и Шелест, заняли места на разостланных на земле коврах. Лишь только они составили кружок, как огромное жестяное блюдо, вычищенное словно зеркало, очутилось посередине. Поставив его, Сата грациозно