Константинопольский невольник - Мюриель Романа

– Лучше сдохнуть! – процедил он сквозь зубы.

Сервантес устало улыбнулся:

– Они не предоставят вам этой роскоши.

Охранник, услышавший их шушуканье, подбежал к ним и стал хлестать Монтгомери кнутом по спине.

– За работу, бездельник! Радуйся, что за тебя запросили больше, чем стоит твоя поганая мошонка!

Граф отвернулся и, обливаясь потом, вложил весь свой гнев в постылую работу. Он выходил живым из сражений, пережил придворные интриги и измену, но эта неволя оказалась куда худшей пыткой.

* * *

В вечерних сумерках обессиленные рабы столпились вокруг котла с жидкой кашей. В оранжевом предзакатном свете от них тянулись по крыше длинные тени. Монтгомери отошел к стенке, сел и уставился в свою миску. Подошел Сервантес, тоже с миской, и сел напротив него.

– Вам надо поесть. Даже приговоренные к смерти едят перед казнью.

Монтгомери пожал плечами и горько усмехнулся:

– Не уверен, что эта бурда достойна называться едой.

Сервантес растянул губы в улыбке, но тут же посуровел.

– Бывают муки похуже голода, вот только голод сводит с ума.

Монтгомери поднял на него глаза. Испанец застыл, погрузившись в воспоминания. Потом он как бы невзначай слегка закатал рукав и показал длинный темный шрам у себя на правой руке.

– Дело было в Алжире, – пробормотал он. – Драка в темнице. Так я поплатился за отказ уступить свое место сокамернику.

Монтгомери молча уставился на шрам.

– А вот так, – продолжил Сервантес, показывая искалеченную левую руку, – меня наказали за попытку побега.

Габриэль не смог отвести взгляда от изуродованной кисти – некогда сильной, крепко сжимавшей рукоять меча. Сухожилия были перерублены, пальцы уродливо застыли, словно в тщетной мольбе о пощаде.

– Меня на долгие часы подвесили за запястья, у моих ног в темноте копошились крысы. Когда меня наконец сняли, я не мог пошевелиться. Боялся, что никогда уже не смогу держать перо. Они не прикончили меня только потому, что решили и дальше меня использовать, – закончил свой рассказ Сервантес.

– Даже если от меня останется обрубок, я не откажусь от свободы, – проговорил Монтгомери, словно вынося себе приговор.

Он знал, на какие жестокости бывают способны люди, но всякий раз, слыша об этом, испытывал приступ гнева.

– И все же вы до сих пор здесь, – прохрипел он.

Сервантес медленно покачал головой.

– Да, каким-то образом, сам не знаю как, я выжил. Знать, еще не пробил мой час. Здесь я научился отрешенности, видя в ней особую мудрость. Мои шрамы – что звезды, указывающие мне путь почета. Я утратил способность пользоваться левой рукой ради вящей славы правой.

Он сел прямо и пристально посмотрел Монтгомери в глаза.

– А вы, Дюси, откуда черпаете силу вы?

Монтгомери отвел взгляд и еще сильнее сжал свою миску ладонями.

– В ярости! Каждый удар, каждое оскорбление, каждая несправедливость… я коплю все это в себе. Это долг, который я однажды заставлю их заплатить.

Сервантес покивал, словно понял Габриэля лучше, чем тот понимал сам себя, и поднял свою миску, как кубок:

– За наши кандалы, приковывающие нас к жизни!

Граф с горькой улыбкой чокнулся с Сервантесом. В ночной тиши звук вышел звонким. У судьбы был отвоеван еще один день. Пока его тюремщики ждут выкупа, он сохранит жизнь и достоинство.

Вслед за другими участницами эскадрона Мадлен вошла в кабинет королевы-матери. Исчезновение Монтгомери было прекрасным известием по множеству причин. Она никогда не простит ему то, что в Венеции он отдал ее визирю. Кроме прочего, из этого известия следовало, что она может вернуться к своей родне – к ненаглядному младшему брату и матери.

На пороге она замерла, увидев у королевы-матери мужчину. Франсуа Клуэ писал ее портрет. Екатерина Медичи была одета во все черное, голову ее покрывало простое белое кружево. Комнату заливало солнце. Мадлен знала, что Клуэ терпеть не может такое освещение: как все художники, он предпочитал северную сторону, избавленную от солнечных бликов. При приближении Мадлен живописец окинул ее взглядом знатока, угадывающего фигуру женщины сквозь одежду. Судя по его восхищенному взгляду, он все еще жаждал ее, стремился и написать ее портрет, и обладать ею, как раньше. Она поторопилась отвернуться. Она не хотела больше его любви, но не прочь была бы поведать ему о своих приключениях, произошедших после их последнего свидания. Он тоже изменился: волосы поредели, лицо покрылось морщинами. Возраст, без всякого сомнения, брал свое.

Пошел дождь, в разноцветных витражах отразилась радуга. Мадлен залюбовалась игрой света, а потом увидела, как живописец хмурится и щурит глаза от солнца.

– На сегодня сеанс завершен, месье Клуэ, – молвила королева-мать, поднимаясь из кресла.

– Не сделает ли ваше величество мне честь и не поделится ли своим впечатлением о сделанном мною?

Она застыла перед своим портретом.

– Совершенно не похоже! – воскликнула она, сложив руки на груди.

Франсуа Клуэ как ни в чем не бывало продолжил наносить мазки на полотно.

– Зато это гораздо лучше оригинала! – произнесла она с улыбкой. – Браво, месье Клуэ! У вас несомненный талант по передаче прозрачности вуали. Не такой, как у Леонардо да Винчи, но не всем же писать «Джоконду». Нужны художники, изображающие Минотавра, а не только Венеру. Взять хотя бы Тициана…

– Вы правы, ваше величество, не у каждого из нас золотая кисть, – отозвался с обидой художник.

– Вы ревнивы, месье Клуэ. Помните, зависть к умершим приносит несчастье. Попросту восхищайтесь ими, просите их о защите и вдохновении. Вам повезло родиться с талантом, не уступающим таланту вашего покойного батюшки, вы приглашены ко двору, на что же вам жаловаться? Теперь вы можете быть свободны.

Быстро собрав свой инвентарь, Франсуа Клуэ удалился, не отказав себе в удовольствии подмигнуть на прощанье Мадлен. Та спряталась за Изабо и Клодин, чтобы скрыть волнение, но, судя по выражению лица Брантома, старалась она напрасно.

– Дуроножка, мой табак.

Хромая карлица подала королеве-матери понюшку. Екатерина сделала глубокий вдох и взялась обеими руками за свой медальон.

– Итак, Монтгомери исчез, и никто не знает, погиб он или пленен.

– Боюсь, это так, госпожа, – поддакнула Луиза.

– Ваши очевидцы заслуживают доверия? – осведомилась Екатерина.

– У нас есть и другие свидетели ужасных картин – корабля в огне, выброшенных на берег бездыханных тел.

– Кто-нибудь видел ЕГО тело? – спросила королева-мать сварливым тоном, как если бы в гибели корабля был виноват ее эскадрон. – Хочу увидеть его труп! Пока его мне не предъявят, я не смогу спать спокойно, а мой сын-король…

Она задохнулась, не сумев договорить, и зашагала взад-вперед по комнате, перебирая четки.

– Хочу, чтобы осведомители на побережье