Константинопольский невольник - Мюриель Романа

Изабо затаила дыхание. Не будь он женат, она бы решила, что он собрался просить ее руки. О небо, от одной этой мысли она чуть не лишилась чувств! Прибыть ко двору в карете с гербом Бурбонов! Родители гордились бы ею, королева-мать тоже. Она заняла бы самое удобное положение для выполнения возложенной на нее миссии. Спору нет, она питала естественную склонность к Флоримону, но как претендент на ее руку он никак не мог тягаться с принцем.

– Я осмелюсь просить вас, – продолжил Конде, доставая из рукава крохотный ларец, – отправиться со мной в мое поместье.

Она вскочила, словно подброшенная пружиной.

– Монсеньор, это невозможно! Разве ее величество королева-мать не повелела вам находиться при дворе?

– Я никак не могу, мадам, мне пора к моим людям, – возразил он с неопределенным жестом.

– К вашим людям? К вашим солдатам, хотите вы сказать. Уж не отправляетесь ли вы на войну? Коли это так, монсеньор, то…

– Ничуть не бывало, успокойтесь, мадам. Как же меня трогает ваша забота!

– Что, если вы не вернетесь или, хуже того, будете ранены?

– Полно, мадам! – Принц горделиво вскинул голову. – Какое ранение? Если вы и увидите на моем камзоле кровь, то это будут брызги вражеской крови! Положение в королевстве не так дурно, чтобы ему понадобилась моя служба, будьте покойны. У меня будет время показать вам мой замок, мои владения, псарню и кровати под балдахинами, пока не грянет следующая война.

– Вы не боитесь нарушить повеление ее величества?

Конде издал смешок.

– Чего мне бояться? Благодаря вам, мадам, ее величество вызволила меня из тюрьмы. Теперь она мне не опасна.

Проклятие! Надо любой ценой его остановить! Таков приказ королевы-матери.

– Я не могу принять ваш подарок, монсеньор, – молвила она со вздохом, любуясь серьгами с жемчугом и рубинами в открытом ларчике.

– Он вам не по вкусу, мадам?

– Что вы, монсеньор! Мне не по вкусу иное: ваш отъезд. – И она положила драгоценные серьги на подлокотник кресла.

Внезапно он привлек ее к себе.

– Мадам, позвольте мне по крайней мере оставить вам на прощанье воспоминание обо мне.

Он стал целовать ее шею.

Она оттолкнула его, нервно хихикая.

– Простите, мадам, вы сводите меня с ума.

– Раз так, то, заботясь о вашем рассудке, монсеньор, я предпочитаю удалиться.

Он поймал ее за руку.

– Умоляю, не надо! Мой рассудок у вас в руках: если вы исчезнете, то я его лишусь.

– Тем не менее вы твердите о своем отъезде, монсеньор. Раз вас зовет долг, то…

Принц выпустил ее руку, но его взгляд сделался от этого еще пронзительнее.

– Возможно, я сумею с этим повременить… – прошептал он.

Чувствуя, как колотится ее сердце, Изабо захлопала ресницами.

– У долга нет ваших глаз, – продолжил он. – Знайте, ради вас я готов свернуть горы.

Она зарделась.

– Осторожнее с обещаниями, монсеньор, я проверю, умете ли вы их сдерживать.

Что она несет?

При этих ее словах взгляд принца воспламенился еще пуще.

– Мадам, позвольте считать сказанное вами сладостным предзнаменованием.

– Начните с того, что останьтесь, заклинаю вас!

Пожирая ее глазами, он осторожно взял серьги и продел их в мочки ее ушей.

Она затрепетала. Он оглянулся и хлопнул в ладоши. На зов господина явился слуга.

– Разбирай мои сундуки. Я остаюсь при дворе.

В домике на Медвежьей улице пахло навощенной древесиной и готовящимся в очаге жарким. Мадлен собиралась в дорогу, тщательно укладывая свои дорогие наряды.

– Знай, мне больно снова с тобой расставаться, братец, – пробормотала она.

Сквозь стекла в свинцовой оправе сочился белесый парижский свет. Пьер помогал сестре собираться и не отказывал себе в удовольствии поглаживать ладонью дорогие ткани – роскошь, ставшую возможной благодаря присоединению Мадлен к эскадрону.

– И мне с тобой, сестрица! Куда отправляешься в этот раз?

У Мадлен от тревоги перехватило горло. Тяжесть нового отъезда усугублялась тем, что на сей раз она отправлялась во владения гугенотов. В королевстве Наварра велик будет соблазн открыться своим единоверцам.

– Ты же знаешь, я не могу тебе этого сказать.

– Меня пугает твоя служба у королевы-матери. Если эти паписты узнают, что ты придерживаешься протестантской веры…

От слова «паписты» она вздрогнула. Даже дома, где их никто как будто не подслушивал, такие речи были чреваты бедой. В Париже даже у стен были уши, и любой донос грозил гибелью.

Она положила руку на плечо брату, желая его приободрить.

– Я очень осторожна, меня не разоблачить.

До поры до времени, подсказал внутренний голос.

Каждый день при дворе был маскарадом, где любой неудачный шаг мог окончиться для нее костром. Но как объяснить Пьеру, что постоянный страх превратился в ее привычного спутника, сродни четкам, которые она не забывала перебирать, чтобы выглядеть верующей католичкой?

– Сам знаешь, я должна продолжать ради нашей матери и ради того, чтобы ты смог доучиться.

Болезнь матери и учеба Пьера давили на нее, но одновременно придавали ей сил и подталкивали продолжать эту опасную игру.

– Я дала тебе денег, теперь у тебя нет оснований прерывать занятия, – напомнила она брату.

– Я и не собираюсь, вот только мне задали написать доклад, а это так долго!

– Не ленись, пиши каждый день по несколько строк, и сам не заметишь, как все будет готово.

Пьер захохотал, да так весело, что даже подавился.

– Этак и помереть недолго! – сказала Мадлен, хлопая его по спине.

Юноша утер слезы.

– Сразу видно, сестрица, что ты никогда ничего не писала, кроме писем, иначе знала бы, какая это пытка. Иногда мне кажется, что душа у меня завязывается в узел ради горстки слов.

Мадлен насупилась.

– Что ты болтаешь? Знай сиди, макай перо в чернильницу. Знал бы ты, на что мне приходилось идти на службе Короне!

– Кроме вышивок и сплетен?

Мадлен замахнулась на него, он ловко уклонился от оплеухи.

– Думаешь, я оплачиваю все ваши нужды одними вышивками, бездельник?

– Верю тебе на слово, сестрица, я просто над тобой подшучивал, не серчай.

Она ткнула его в грудь пальцем.

– Не смей меня позорить, слышишь? Прочь с моих глаз!

– А как же твой сундук?

– Он уже готов, полюбуйся.

Пьер отошел и начал затачивать перо. Мадлен не жалела о том, что отчитала брата: он заслужил взбучку. Но, как ее ни сердили его неуклюжие школярские шуточки, она предвидела, как сильно будет по нему скучать.

– О, мистер Брантом, я бы пожертвовала своим троном, чтобы вернуть мои балы в Лувре, – прошептала Мария