Константинопольский невольник - Мюриель Романа

Вперед, Флоримон! Сейчас или никогда!

Он одним махом перерубил стебель.

Изабо облегченно перевела дух. Часовые прошагали мимо Флоримона, не заметив его, и теперь он возвращался к ней, прижимая к сердцу драгоценный цветок. Оглядевшись, чтобы убедиться, что за ним никто не следит, он пал к ногам своей Дульсинеи и вручил ей цветок, как царский жезл.

– Вы весь исцарапались! – сказала она с улыбкой, нюхая с наслаждением похищенную диковину.

Он и впрямь был покрыт следами своего подвига – царапинами на руках, приставшими к рукавам листьями. Для нее это были стигматы его преданности.

– Надеюсь, теперь вы перестали сомневаться в моих чувствах, Изабо, таких же сильных, как аромат этой розы.

Она стала рассеянно обрывать по одному лепестки цветка.

– О да, можете быть уверены в этом.

– Сколько мне еще терпеть, прежде чем мы отпразднуем свадьбу, моя возлюбленная?

– Мое нетерпение не слабее вашего, сударь. Королева-мать обещала дать за меня немалое приданое, вот только ей все еще нужно, чтобы я оставалась при ней. Вы обещаете меня дождаться? – осведомилась она чуть слышно.

– Я всецело предан вам телом и душой. Единственное мое желание – доказывать вам это снова и снова.

– Будь вы состоятельнее, вы преподнесли бы мне цветок из золота, гораздо более долговечный. – С этими словами она небрежно выронила ощипанный стебель. – Но выше голову, я еще предоставлю вам возможность доказать вашу привязанность.

И она пошла прочь, не оглядываясь, уверенная, что он не сводит с нее глаз.

В игре любви и власти Изабо совершенно не желала быть простой пешкой. Ее целью было стать хозяйкой в своей семье.

Клодина прогуливалась с корзинкой в парке при замке Рец, защитив от солнца лицо широкополой шляпой. Она с нетерпением ждала, когда ее призовут на службу к королеве-матери, хотя и в замке уже чувствовала себя неплохо. Муж – вот от кого ей хотелось бежать без оглядки. Сейчас она, не снимая перчаток, собирала полевые цветы для гербария. Старый муж, понятно, считал это занятие ребячеством, но, пока она не пренебрегала супружеским долгом, прежде всего брачным ложем, смотрел сквозь пальцы на то, что она тратила время на всяческие сумасбродства.

В свои девятнадцать лет Клодина больше не считала себя девочкой, ведь супруг в брачную ночь «произвел ее в женщины», как он выражался. Теперь по вечерам, с приближением рокового часа, ее охватывала дрожь. Воспоминания о той, первой ночи неотрывно ее преследовали.

Тогда муж, сделав свое дело, заставил ее встать и гордо потрясал окровавленной простыней. Потом он позволил ей удалиться в свои покои, где ее вырвало в рукомойный таз. Она велела наполнить ванну и погрузилась в горячую воду. Отослав служанок, она стала тщательно тереть все тело и занималась этим долго. Вода в ванне покраснела от крови. Вся она, с головы до ног, казалась себе сплошной раной. Но несравненно хуже была внутренняя, невидимая боль. Прикосновения служанок были ей теперь отвратительны. Ей было жаль, что без их помощи она не могла одеваться.

Клодина с достоинством попросила мужа избавить ее от соблюдения супружеских обязанностей до тех пор, пока она не поправится. Но он небрежно отмахнулся от ее просьбы.

– Полно, вы – выносливая кобылица, не развалитесь. Через это проходят все женщины. Ничего не поделаешь, дорогая, любовь есть любовь! К тому же ваша обязанность – подарить мне наследника. Моя первая жена умерла родами, а вскоре за ней, как вам известно, последовал и ребенок.

Да, Клодине все было известно, в том числе и то, что, отвечая на судьбоносный вопрос акушера, барон Рец выбрал ребенка, а не мать. И лишился обоих.

Вот, значит, что такое любовь… Что ж, деваться было некуда, сопротивление прекратилось. Она ложилась и молилась о том, чтобы мучение оказалось как можно скоротечнее. Но его, похоже, лишала наслаждения ее неподвижность, и он, случалось, прибегал к хлысту, чтобы заставить ее заплакать. Она научилась притворяться, что ей больно, раз ему нравилось видеть ее рыдания. Для нее было пыткой скрывать правду, но еще сильнее был страх настоящих мучений.

Помимо этого, Клодина страдала в браке от полного одиночества. На исповеди она не откровенничала, боясь реакции священника. Ей хотелось завести собаку, которая всюду следовала бы за ней и смотрела на нее влюбленными глазами, но мысль о том, что верный хвостатый друг останется с ее мужем, когда ее призовет королева-мать, не позволяла ей решиться. Поэтому лучшими ее друзьями стали растения.

Видя, как она осторожно выкладывает на бумагу засушенные стебли, муж поднимал ее на смех. Его интересовало одно – свежесть молодой жены и то, что благодаря ей к нему, быть может, вернется молодость и былая сила.

Клодина же, напротив, надеялась положить конец его ожиданиям, для чего осторожно рвала и запасала миндально-зеленые листики agnus castus – «авраамова дерева», называемого также «перцем монаха» за пристрастие к нему в монастырях…

Едва Луиза оказалась при наваррском дворе, как ей захотелось бежать оттуда без оглядки. Как сохранить живость, жизнерадостность и игривость в такой угрюмой обстановке? Если в Париже одноцветные гугеноты терялись в окружении красочных одеяний, то здесь одна она выделялась своей яркостью на их безрадостном фоне. При этом она должна была оставаться на высоте, представляя прославленный на всю Европу французский двор.

Здешние мужчины, как букашки, летящие на огонь, пожирали ее глазами. Она была к такому привычна и обычно отвечала на бесстыжие взгляды собственным нескрываемым интересом. Здесь же такое было, конечно, немыслимо: ей завидовали, ее жаждали, а главное, ее осуждали. В этой мрачной обстановке ей нечего было и думать о том, чтобы покорить короля Наварры. А ведь смысл ее присутствия здесь заключался именно в этом.

Но не для того она пересекла всю Францию, чтобы, едва попав в это смехотворное и дурно пахнущее королевство, тут же сдаться. Приходилось делать хорошую мину при плохой игре. Как иначе раздобыть сведения о Монтгомери – если, конечно, в Наварре хоть что-то знали о его местонахождении?

Королева-мать не могла отказаться от грандиозного судебного процесса, призванного подтвердить законность ее регентства. Поэтому она доходила до утверждений, будто графу способствуют сверхъестественные силы. Чтобы сгладить впечатление от прискорбной неудачи и доказать свое могущество, она задалась целью доставить к своему двору другого протестантского принца, из Наварры, пока Изабо будет удерживать в Лувре его брата, принца Конде. Она делала ставку на репутацию короля Наварры: о нем шептались,