Пламя Венеции - Джованни Монтанаро

– Ты был с Лючией?

– Нет, с Еленой.

– Она тебе нравится?

– Нет, – наверное, он все-таки соврал.

Вопросы мамы громом гремели у него в голове всю ночь; он чувствовал, что предал свою девушку – уже вполне официальную.

Он работал без передышки, а за пределами мастерской видел Лючию только по воскресеньям, когда она приходила к нему: каждый раз они оказывались чуть ближе к тому, чтобы стать любовниками, – но так и не становились. Однако он заметил, что для Елены у него время находилось всегда и на все. Тициано почувствовал себя виноватым и на Рождество постарался исправиться – подарил Лючии те самые квадратные серьги, которые были тогда в большой моде. Разумеется, этого было мало: Лючия чувствовала, что происходит, и однажды, когда они целовались, вдруг отстранилась. Она ревновала его к Елене – и принялась перечислять улики:

– Двенадцатого ноября вы ходили обедать в Romano на Бурано, хотя никакой встречи у вас не было. Двадцатого были в Rubelli – смотрели бархаты.

– Ты смотришь слишком много фильмов про Джеймса Бонда.

– Тициано, я же о тебе беспокоюсь. Она не для тебя. Вы слишком разные. Она сломает тебе жизнь.

– Что за чушь ты несешь?

– Я знаю, что она тебе нравится. И ты ей тоже.

– Можешь не молоть чепуху?

Елена все чаще писала Лие – подруге, которая прекрасно понимала ее, хоть и прожила в Америке уже двадцать пять лет. Елена призналась ей, что присутствие Тициано поблизости ее волнует. «Уже год ты только о нем и говоришь», – ответила подруга.

До нее наконец дошло. Она поборола страх, впервые задала себе вопрос – что она к нему чувствует? – и поняла, что влюблена. Поначалу это чувство ее раздражало. «Я чувствовала себя глупой – девчонкой, мадам Бовари, женщиной, которой пренебрегает муж… Столько клише… И потом, он был таким молодым», – сказала она мне однажды. И все же подавить это чувство одним усилием воли у нее не получилось: Тициано был ей опорой, думал так же, как она, жил ради цеха и не выходил у нее из головы. Она все же попыталась взять себя в руки – решила, что это просто мимолетное увлечение, – и в один день перестала звать его к себе в кабинет, сняла записки с печей, снова стала покупать сигареты сама. Тициано почувствовал, что она отстранилась, но выяснять отношения не стал – вместо этого повел Лючию ужинать в Cipriani.

– Видишь? Ничего особенного, – сказал он, пока они потягивали «Беллини» за угловым столиком.

– Напротив, здесь великолепно. Просто ты теперь воображаешь себя Кэри Грантом.

– Но мне нравятся женщины.

– А ему нет?

– Нет.

– Ну надо же.

Как трудно было, однако, на работе – не замечать друг друга, отказываться от маленьких ритуалов, от шуток, понятных только им двоим. Они были сосредоточены на своем деле, собранны, деятельны – но стоило столкнуться в коридоре или на лужайке, и это взаимное избегание, это молчание изматывало обоих. Тициано стал засиживаться у печи допоздна; говорил, что дел много, – на самом деле надеялся, что и она останется, что они окажутся вдвоем как бы случайно. Она догадалась и, чтобы не искушать судьбу, всегда уходила пораньше – под предлогом, что нужно отвести Улиссе на футбол на Кампо-дель-Гетто.

Но все это бегство было мукой, пыткой. Прочитав остроумную статью о королеве Англии – монархии казались ей помпезными и смехотворными, – она вскочила, чтобы рассказать ему, но замерла у двери и села обратно, поникшая. Когда они обсуждали «Космические стекла», новые линии, магазины, она старалась быть как можно суше – не отвлекалась, не шутила, не улыбалась.

И все же есть вещи, которые должны случиться, – их не остановить. Однажды вечером Тициано наконец заметил, что последний из работников ушел, а свет в кабинете Елены еще горит.

Он ждал этого момента месяцами – только он и она, одни, – и все равно окаменел. Елена чувствовала то же самое – тот же страх, желание оказаться уже дома, в Каннареджо, – но потом что-то шевельнулось внутри: может, так и нужно, может, они и вправду любят друг друга; да, они создали «Космические стекла», но главное – они вернули к жизни эту мастерскую. Отбросив все раздумья, она пошла к печам, и когда увидела Тициано, они посмотрели друг на друга, но не смогли вымолвить ни слова, и тогда она шагнула ему навстречу, они оказались совсем близко, она поцеловала его – сначала осторожно, изумленно, он тут же ответил с жаром; она стала раздеваться, сняла блузку, расстегнула бюстгальтер, и он быстро разделся тоже. Они увидели свое отражение в листе стекла.

Одевались смеясь. Тициано с удивлением осознал, что чувствует себя легко и свободно, а Елена заметила, что у него плечи пловца.

Выйдя из цеха, они побрели, пошатываясь, как пьяные, деля на двоих одну сигарету. Она отказалась плыть на «Таджанте», и он проводил ее до причала; когда подошел вапоретто, они обнялись на прощание – коротко, но без спешки. Елена неторопливо дошла от пристани до дома. Улиссе спал; она обрадовалась, что не наткнулась на Клаудио. Уже в постели Тициано испугался, что проснется с сожалением.

Но нет – такого не случилось бы никогда. Их наконец захватила беспечная, лихорадочная тяга друг к другу. Наутро Елена под каким-то предлогом вызвала его к себе в кабинет; они просидели вместе несколько часов, настороженные, хотя ничего и не делали, – пока Тициано не выдержал и не впился в ее губы. Елена отвернулась к окну и затихла: поцелуй видела только пара чаек.

В коридорах они нарочно касались рук друг друга, она щипала его за зад, он не сводил глаз с ее груди, стараясь, чтобы Лючия не заметила. С трепетом они дожидались еще одного вечера, когда все разойдутся, и снова занимались любовью там же, у печей, как в первый раз. Как это было мучительно – вот так сталкиваться, искать друг друга весь день и сдерживаться из последних сил. Вскоре Елена сказала, что в цеху заниматься этим опасно, но Тициано возразил, что именно это и возбуждает. Командовала, однако, она, и они решили видеться на стороне – по вечерам, перед ужином. Его мансарду Елена отвергла – слишком близко к мастерской, – и они выбрали маленькую гостиницу неподалеку от собора Фрари. Они не успевали даже закрыть дверь номера, как набрасывались друг на друга, а потом подолгу лежали, разглядывая друг друга, лаская, поверяя друг другу мечты и желания, страхи и кошмары; и тогда его губы снова начинали скользить от груди вниз по всему телу, пока