Пламя Венеции - Джованни Монтанаро
– Ты уйдешь от Клаудио?
– Не будем об этом.
– Ты должна мне ответить.
– Нет.
– Нет – не должна или нет – не уйдешь?
– Нет – на оба вопроса.
Тициано замолчал, а потом швырнул свечу на пол, яростно протиснулся сквозь толпу – против хода процессии, – добрался до портала и исчез. Елена подняла его свечу и, когда подошла ее очередь, зажгла обе.
На следующий день Тициано явился с повинной.
– Ты олимпийский чемпион по метанию свечей.
– Я швырнул ее себе под ноги.
– Тогда больше бронзы не дам.
Для Елены существование вместе, на виду у всех, было чем-то немыслимым. Она думала прежде всего об Улиссе и старалась лавировать, чтобы не утонуть в этой двойной жизни; положить этому конец казалось куда труднее, чем просто оставить все как есть. Она боялась потерять Тициано, но ситуация сложилась непростая, и давать ему ложных надежд она не могла… Иногда она представляла, как уезжает с ним, как меняет жизнь, но тут же начинала терзаться: «Где мы будем жить? – спрашивала она себя. – Заберут ли у меня ребенка?»
Порой Тициано неделями держался отстраненно, нервничал по пустякам, а порой уже Елена уходила в тень – провожала Улиссе в школу, на баскетбол, корпела с ним над домашним заданием. Но стоило одному остыть, как другой шел его искать, и отдалиться по-настоящему было невозможно – они и не хотели этого на самом деле, да и всегда была повседневная рутина: коллекции, клиенты, сервентино, срочные дела, которые волей-неволей прерывали недоговоренные фразы, ссоры, клятвы больше никогда не разговаривать. И так миновали дни, недели, месяцы, и ничего нового не происходило, хотя порой – как зарницы в небе, они вдруг спасали поэзию своей любви. С наступлением тепла они брали «Таджанте», выходили в море, держали курс на Кьоджу, крича «На абордаж!» гигантским танкерам, направлявшимся в Маргеру, а потом терялись среди камышей и отмелей северной лагуны, среди колосьев и стрекота насекомых – там, где никого, только рыбаки и сторожевые псы, между Сант-Эразмо и Лио Пикколо. Находили укромные каналы и оставались наедине – с цаплями и чайками. «Вечно грязные, эти подушки», – шутила она, лежа на дне лодки, и они занимались любовью, изнуренные жарой, покрытые соленой водой, среди отмелей и ила, там, где человечество только начиналось – и могло начаться с них. Так они и проживали день, не отпускали друг друга до последнего; только рано или поздно наступал закат, и приходило время прощаться, засыпать в разных постелях, ворочаясь в лихорадке желания.
Тициано старался набраться терпения. Порой он был убежден, что их любовь неотвратима, несомненна, что женщина, которая так любит, которая так смотрит на мужчину, не может без него обойтись, – и потому не сомневался: рано или поздно Елена бросит все. Упиваясь этой надеждой, он не замечал, что время, прожитое тайком, лишь укрепляет тайну и истирает их любовь, как ветхую ткань, так что побег из Каннареджо с каждым днем становился менее и менее вероятным; а вдобавок она стала осторожнее – никаких совместных выходов на рынок Риальто, никакого театра, только редкие вечера посреди лагуны или в гостинице у Фрари.
– Я больше не хочу туда возвращаться, – говорил Тициано.
– Но разве ты не можешь просто радоваться тому, что мы вместе?
– Как ты можешь меня об этом просить?
– Хватит разговоров, иди ко мне.
И все чаще Тициано терялся в сомнениях – ему казалось, что он ничего не знал о Елене, что она просто водила его за нос и никогда не бросит Клаудио; в конце концов, она ведь ему этого и не обещала.
Лючия расхаживала по цеху с торжествующим видом, с колечком на безымянном пальце, и ему казалось, что все вокруг говорят только о помолвках, свадьбах, детях. Даже Итало, никогда прежде себе подобного не позволявший, спросил, когда он наконец остепенится, когда подарит ему внука, – на что Тициано пробормотал: «Скоро». Он чувствовал себя одиноким. Он ощущал жестокость каждого праздника, каждого воскресенья, когда Елена была с семьей, а Лючии больше рядом не было. Тогда он возвращался в мастерскую озлобленный и в понедельник даже не здоровался с Еленой, но стоило ей догнать его, поцеловать – и он снова тешил себя иллюзией, что все наладится.
С приходом зимы они придумали выбираться за пределы Венеции – взяли Isotta Fraschini Джусто, годами стоявшую в муниципальном гараже на пьяццале Рома. За рулем была она; скорость ее завораживала – газ в пол, она гнала за сотню и представляла, как разбивается. Эта мысль вызывала у нее странное опьянение. Они ездили в Падую на аперитив или в Стра – выкурить сигарету перед Виллой Пизани.
А месяцы шли, складываясь в годы.
И это ощущение, что все может в любой момент закончиться, делало счастливые мгновения еще прекраснее – они были похожи на первые переживания: кинотеатр «Санта-Маргерита», «Крестный отец»; она обнимает его, промокшая насквозь после грозы; день в Библиотеке Кверини – они листают журналы о домах, мечтая обставить один из них; театр Гольдони, спектакль Стрелера; фотография – она с волнистыми после купания волосами, с сигаретой и пивом, смотрит в камеру, обнаженная. Вечер на Риальто – они выискивают более или менее похожих двойников актеров и певцов.
– Вон тот – Мастроянни.
– Но он блондин.
– Значит, это Мастроянни-блондин.
Однако и тяжелые минуты стали опаснее, и, когда в нем закипала злость, Тициано бросал работу, объявлял сервенте перерыв и мчался к ней.
– Ты любишь Клаудио?
– О, наконец-то новый вопрос.
Он хлопал дверью, она шла за ним в сад и хотела бы только обнять его, успокоить, но при работниках не могла – и тогда чувствовала себя виноватой перед всеми: перед ним, перед Улиссе, перед Клаудио. «Можешь зайти ко мне в кабинет, Дзен?» Он не отвечал, и она уходила, но потом он ее догонял, и дело заканчивалось все более комичными сценами: он хлопал дверьми, швырял ножницы, писал прощальные письма – и тут же
Ознакомительная версия. Доступно 15 из 74 стр.