Синдром - Джулия Каминито

Беда показывает, где должна ощущаться боль, и он издает истошный вопль, чувствуя, как сердечная мышца забрасывает кровь в голову, и та стучит в висках, дыхание прерывается, дрожь пробирает до кончиков ногтей.

“Я сейчас умру”, – стремительно проносится у него в голове.

В конце концов Джо удается попасть в ванную, существо мрачно улыбается Лорису и исчезает, машинка не пострадала, а вот его живот – очень даже да, он сломался, в груди зияет дыра – полость, заполненная газом и сажей.

– Ты чего тут разлегся? Еще и в трусах. Ну все, хватит.

Джо тянет его за руку, прикладывает силу, чтобы заставить его встать, и Лорис вспоминает их первую встречу: он сел в машину лицейского приятеля, Джо уже сидела сзади, Лорис пожал ей руку, она наклонилась к нему и сказала на ухо – а твой друг мне нравится, – с этого признания все и началось.

Вот уже много лет Джо есть в его жизни, но вместе с тем ее уже много месяцев почти что нет, она приходит его навестить, спит с ним рядом, но на самом деле как будто отдалилась, ее разум витает где-то далеко, она шагает в противоположном направлении.

Она почти смущенно смеется, потому что не знает, что перед ней – ее парень или же остатки съеденной и переваренной пищи, остались у него ноги или нет, дышит он или нет, притворяется или нет.

Она смеется, чтобы не думать, каким Лорис был раньше, когда не закатывал эти сцены, не мучился коликами в ресторане, не плакал по пустякам, не был настолько невыносимым.

– Мне плохо, – говорит он и понимает, что выразился неверно, но в то же время это правда.

– Тебе не плохо, – расстроенно замечает она.

Затем разжимает его руку – и он валится на пол, выпустив воздух из легких.

– Вставай, мне пора на йогу, – добавляет Джо и треплет его по щеке, внимательно рассматривая его зрачки, на вид он жив-здоров, только немного испугался. Лорис берет ее руку и прикладывает к месту, куда надавила Беда, где она сосредоточила свои силы: теперь это единственное место, имеющее значение, – должно быть, там что-то есть внутри, что-то, о чем он не знает.

Лицо Джо исчезает, исчезает ванная, а с ней и стиральная машина, саморезы, пятна на полу, осталось только яйцо с растрескавшейся скорлупой и сильное неприятное ощущение слева внизу живота, как будто там вырос яичник, которого у него никогда не было.

– Может, расскажешь, какая муха тебя укусила? – спрашивает Джо после того, как Лорис, потратив много времени и сил, встал на ноги, прошелся, держась за живот, и упал на кровать – рука онемела, внизу все напряжено.

Он пока еще не умер, его не разбил инфаркт, не разорвало изнутри.

Лорис ответил не сразу, он лежал, уткнувшись лицом в матрас, и постоянно трогал место, где ощущал жжение.

– Не знаю, у меня началась резь в животе, я понял, что сейчас упаду в обморок, – сказал он, поворачивая голову вбок.

– Но с тобой еще недавно все было в порядке, мы разговаривали…

Лорис задумчиво молчит.

– Я опечатался, – отвечает он, поразмыслив и вернувшись в ту самую минуту, когда ощутил, что ему становится дурно и земля уходит из-под ног: он получил разгромное письмо с работы – с кучей восклицательных знаков и как минимум двумя оскорблениями.

– Что?

– Сделал опечатку. Я должен был вписать в рассылку вопрос “Какой у вас любимый месяц?”, но ошибся и напечатал “какоц”. В рассылке от издательства.

Джо стоит навытяжку, спортивная форма подчеркивает ее фигуру: подтянутые, рельефные и притягательные бедра и поясница, плоский живот, подкачанные предплечья, из рукавов футболки выглядывают татуировки.

– Столько драмы из-за опечатки? – спрашивает она на диалекте и снова усмехается, но досадливо и устало, словно бы с радостью нашла в этом нечто забавное, однако в глубине души расстроена.

Тогда Лориса охватывает жуткая ярость: он устал от ее улыбочек, ее презрительных высказываний.

– Да что ты понимаешь, максимум твоих интеллектуальных усилий – решить, в какую позу встать, чтобы задница лучше смотрелась на фото! – кричит он, обращаясь к ней.

Он больше ничего не говорит, наслаждается нанесенным ударом, метким уколом в область живота, в место, не прикрытое броней. Он знает, что Джо терпеть не может, когда он строит из себя всезнайку, выставляя ее недалекой, пустой и никчемной. Они уже какое-то время исподволь играют в эту жестокую игру.

Джо смотрит на Лориса и ничего не отвечает, берет коврик, скручивает его, прихватывает резинкой, чтобы он не развернулся, берется за эластичные ручки, хватает матерчатую сумку со сменной одеждой, шампунь, тампоны.

Это он решил назвать ее “Джо”, окрестил ее метко, лучше не придумать, – в тот самый день, когда она пришла на ужин в гости коротко и криво остриженная и сказала:

– А ты знаешь, что за волосы можно выручить приличные деньги?

Она продала волосы парикмахеру, чтобы из них сделали парик.

Ей было двадцать лет, на эти деньги она в одиночку уехала в Мексику, хватило еще и на сережки с кораллами.

Джо всегда стремилась путешествовать и сейчас меньше, чем когда-либо, хотела торчать в четырех стенах офиса, она взяла бы с собой и Лориса, однако его не сдвинуть с места. Он нечто вроде капители или мраморной глыбы, нужно либо превратить ее в статую, терпеливо отсекая лишнее, либо этот кусок камня будет просто занимать место, его не положишь в чемодан, не пронесешь через досмотр в аэропорту, остается только выбросить, как жидкости и спреи объемом больше ста миллилитров.

Владелец квартиры, где Лорис живет один и куда Джо так и не захотела переезжать, обустроил звукозаписывающую студию в той части, которую не сдает: установил изоляционные панели, но оттуда все равно доносятся нескончаемые визгливые возгласы – прямо сейчас какой-то парень раз за разом повторяет одну и ту же строчку: “Я не могу жить без своей души”.

“Я не могу жить”. – “Нет, давай сначала, было лучше, если четче произнести «Я не»”.

“Я не могу жить”. – “Хорошо, но давай еще раз”.

“Я не могу. Я не могу”.

“Я не”. – “Надо подольше потянуть «е»”.

Джо ушла, хлопнув дверью – словно это подъемный мост, и теперь между ними ров, крокодилы и звон оружия.

Лорис слышит, как она уходит, думает, что больше не способен выносить эту отвратительную музыку, эти мерзкие слова, ему хочется стучать в стену в знак презрения. Но он вспоминает об опечатке, обо всех пропущенных пробелах, лишних удвоенных буквах, слетевших красных строках, незакрытых скобках, запятых между подлежащим и сказуемым – обо всех своих ошибках.

Тогда по зову его разума снова появляется Беда и садится на кровать. Она переоделась, кажется, на