Жакаранда - Гаэль Фай
Четыре года спустя Евсевия вновь стала матерью. Она назвала меня Стелла, как дитя после конца света – свет среди ночи, надежда на новое солнце. Теперь мы жили втроём, три женщины под одной крышей, три поколения бурной истории. Мне посчастливилось прожить рядом с Розалией одиннадцать лет, за которые она успела рассказать мне историю моей семьи и моей страны. Она была мне ближайшей подругой, родной душой, которой я могла доверить всю себя. Прежде чем упокоиться на земле своих предков, она успеет научить меня, что невозможно понять, кто ты есть, не зная, откуда ты. Она корень моего древа жизни. И по-прежнему здесь, со мной, у меня под кожей. Я всегда буду любить тебя. Прощай, Розалия.
2015
24
Вести дела у нас не получалось, да и вообще ничего не получалось, кроме как слушать музыку, рыться в книгах, пить пиво, ухлёстывать за девушками и спать посреди дня. Мы не кичились этим, однако вот он, единственный честный и ясный вывод, к которому мы с Клодом и Сартром пришли.
Нельзя сказать, чтобы мы не пытались. Поначалу мы взяли себя в руки. Я одолжил боґльшую часть моего наследства Клоду, на его фирму мототакси, но что-то постоянно было не так с работниками, полицией, налогами, чиновниками. Один его водитель оказался замешан в аварии со смертельным исходом, второй столкнулся с президентским кортежем. Разбирательство длилось три года, в итоге Клод потерял лицензию, и ему пришлось самому вернуться за руль мотоцикла. Мечта быть начальником и только снимать в конце дня показания счётчиков растаяла вместе с его последними сбережениями.
Я же так никуда и не вернулся. Отдав боґльшую часть наследства Клоду, я отказался от мыслей о путешествиях и вложениях в недвижимость, во Франции меня никто не ждал, а воспоминания о давно оставшейся в прошлом карьере совсем не вдохновляли. Чтобы не злоупотреблять гостеприимством Евсевии, я нашёл комнату в модном районе Кимихурура. Мы делили дом и плату за жильё с англичанином и шведом, которые работали в сфере новых технологий. Несколько месяцев я встречался с одной голландкой, которую командировало сюда какое-то агентство ООН, и по её рекомендации меня взяли на должность юриста в американский фонд, занятый вопросами психического здоровья в Руанде. Через полтора года я уволился из-за выгорания, вызванного токсичным начальством. Я вращался среди людей, которые сами себя называли “экспатами”. Большинство приезжали в Руанду в командировку, на год или два, разок привозили сюда семью, чтобы – за огромные деньги – отправиться в горы к гориллам, отпуск проводили в Занзибаре, Ламу или Ватаму, на побережье Индийского океана; восхищались чистотой улиц в Кигали (особенно “для африканской страны”), восхваляли экономический рост и “стойкость” руандийцев. Но в узком кругу, среди своих, шептались, что местные слишком суровые и скрытные, что им не хватает экспрессивности, в которой и состоит знаменитое очарование Африки, “бедной, но улыбающейся”. Они сожалели об ограничениях свободы слова, считали, что за фасадом страны-отличницы, живущей по заветам мировых финансовых организаций, стоит, по большому счёту, диктатура и что руандийцы превратили “свой геноцид” в “выгодный актив”, поминая его по любому поводу.
Когда у моих соседей закончился контракт и они уехали, мне пришлось одному платить аренду, а она стала совсем астрономической, потому что владелец – руандиец, которому со времён Хабьяриманы принадлежало полквартала, – решил заодно задрать цены вдвое. Ещё одна уловка: я взял у перекупщика внедорожник “хёндаи” из Дубая со скрученным пробегом. В итоге ремонт вышел дороже самой покупки. Вообще же я занимался неизвестно чем. Метался между развлечениями и знакомствами, слонялся по барам и модным ресторанам в компании новых друзей, молодых мажоров, которые говорили о ерунде – чаще всего о деньгах, удачных сделках с недвижимостью и любовных интрижках в их замкнутом кигальском мирке. В итоге я оказался по уши в долгах, так что был вынужден просить помощи у отца. Он и мечтать не мог о таком случае вытащить из-за пазухи давно припасённые нравоучения.
– А я ведь предупреждал тебя, Милан! Наследство было для покупки недвижимости. А ты вместо этого всё спустил, играя в мать Терезу. Когда ты уже образумишься? И почему во Францию не вернёшься? Если затянешь с этим, твой диплом уже не будет котироваться на рынке труда. То, как ты живёшь, – это несерьёзно. Мать тебе не говорит, но она тоже ужасно волнуется.
– Вы с ней что, общались? – спросил я, удивившись такой новости.
– Да. Я позвонил, чтобы она объяснила мне, что ты забыл в Руанде. Она говорит, это загадка. По её мнению, у тебя запоздалый переходный возраст. И ты её таким странным образом наказываешь.
– Да ну? И за что же именно?
– Ой, я не знаю… Лучше обсуди это с ней сам! Ну а пока, Милан, пора тебе опомниться. Вся эта бредовая эпопея затянулась! Тебе как-никак тридцать три года!
Всё-таки он отправил мне денег, чтобы перебиться ближайшее время. После американского фонда у меня не было сил искать постоянную работу, так что я быстро оказывался на мели, тем более что стоимость жизни в Кигали росла с каждым годом, и это не говоря о переоформлении виз – сборы за них были такие, что глаза лезли на лоб.
Тогда же Евсевия оказала мне бесценную услугу, сообщив, что по закону любой, у кого есть родственник-руандиец по восходящей линии, может ходатайствовать о гражданстве. Мать, у которой до получения французского паспорта была лишь справка от комиссариата ООН по делам беженцев, потому что она наотрез отказалась получать гражданство Руанды, попыталась меня отговорить в электронном письме: “Когда опять начнётся геноцид, если тебя посчитают руандийцем, эвакуировать не будут”. Мне пришлось привезти в Кигали Бабулю, чтобы она подтвердила под присягой, что она мать своей дочери, а я – сын моей матери. Я немного беспокоился, потому что она начала терять память, однако она всё засвидетельствовала верно, и я получил гражданство Руанды. Но, только придя получать паспорт, я вдруг осознал: я не просто экономлю на визах. Я сделал ещё один шаг к моим корням, той их