Жакаранда - Гаэль Фай

Когда нигерийская музыка стихла, Клод поставил свой плейлист с руандийскими песнями, и зал загудел от свиста и радостных криков. Официанты сдвинули столики, чтобы расчистить место, и в образовавшемся кругу все стали бить в пол ногами, вскинув руки, ладонями к небу, изображая рога коров, а потом стали показывать свои таланты – отточенные годами традиционные движения народных танцев. После бессмертных и объединяющих всех песен Сесиль Кайиребвы, Флориды Уверы, Муйанго и Массамбы стало светать, и толпа разбрелась по ждавшим перед кафе мототакси.

Музыка смолкла, но Стелла и Стейси продолжали танцевать на тротуаре под аккомпанемент хлопков и восторженные реплики друзей, повторяя изящные движения предков. Занимался рассвет. Солнце только взошло.

25

Бабуля с любопытством наблюдала за нами – как Стелла ставила на стол магнитофон, а я на четвереньках пытался дотянуть удлинитель до розетки. Я ещё раз объяснил ей, что хочу записать её слова, чтобы лучше понимать историю семьи. Поскольку она смотрела на меня с недоумением, Стелла повторила то же самое на киньяруанда. Бабуля ответила раздражённо: “Да, да. Поняла я”. Жозефина тихонько пристроилась позади нас – всё это её, похоже, развлекало. Старый Гастон давно умер, пёс тоже, теперь с Бабулей жила только Жозефина. Даже летучие мыши исчезли с тех пор, как застройщик вырубил на улице деревья и соорудил на их месте безликую гостиницу, почти всегда пустую. У Бабули всё было по-прежнему: просторный и печальный дом, жалобы на то, как всё дорожает, беспокойство о деньгах. Главным предметом её тревог была, как всегда, цена на сахар, так что я привёз ей пять килограммов. Такой подарок, я с ума сошёл, совсем, наверное, разорился, сказала она Жозефине. Память у неё окончательно сдала, за исключением молитв и церковных песнопений. Вообще говоря, ежедневные походы в церковь остались единственным её занятием. Ездить в Бутаре мне было далеко, но всё-таки я старался бывать у неё дважды в месяц. На этот раз Стелла непременно хотела поехать со мной. Мой замысел напомнил ей, как они беседовали с Розалией.

– Готова, Бабуля?

Она кивнула и нахмурилась.

– Поехали!

Стелла нажала на запись.

– Бабуля, можешь рассказать о своём детстве?

– Зачем ему это знать надо? – спросила она на киньяруанда у Стеллы.

Жозефина прыснула, а Стелла остановила запись. Я терпеливо повторил цель нашего разговора и снова нажал на кнопку.

– Начнём заново. Бабуля, я уже спрашивал тебя однажды, и ты так и не ответила. Но так как я упёртый, спрошу снова: можешь рассказать о моём дедушке Эмманюэле?

– Ох, нет, нет, не хочу о нём говорить. Он пьяница.

– Как вы познакомились?

– Нет, нет, не знаю. Забыла.

– Ты его любила?

– Не любила я этого пьяницу. Он был плохой, очень плохой.

– Вы поженились в церкви?

– Он меня замучил вопросами, – возмутилась она на киньяруанда. – Оставьте меня в покое!

Она встала и вышла, мы выключили магнитофон и пошли за ней. Снаружи было прохладно, что обычно для Бутаре. Мы со Стеллой уселись на ступени террасы и смотрели, как Бабуля крошит вокруг себя чёрствый хлеб, подманивая курицу с цыплятами.

– Она не заговорит, – сказала Стелла.

– Она не хочет.

– Нет, думаю, она не может. Жозефина сказала, болезнь у неё прогрессирует. Воспоминания требуют слишком много усилий.

– Повезло мне: мама не хочет ничем делиться, а бабушка теряет память! Такое чувство, будто я что-то у них вымогаю. Какое же счастье, что ты росла с Розалией с её любовью к рассказам.

– Поверь, я это понимаю.

– У нас вот о семейных историях молчат. В итоге ничего не известно, и люди угасают вместе со всем, что пережили. Говорят, сказанное уходит, а написанное остаётся, но если нет ни слов, ни записей, то как быть?

Бабуля, в вискозном цветочном платье, медленно обходила свой сад, любуясь клумбой вдоль забора, а следом за ней семенили курица и цыплята. При всей досаде я не мог не улыбнуться, глядя на неё.

– А ты, Стелла, как? Волнуешься насчёт завтра?

– Постоянно об этом думаю. Моя мать тоже никогда про себя не рассказывала, а мне бы хотелось узнать раньше других. Как ни странно, ей проще заговорить об этом перед миллионами, чем наедине с собственной дочерью.

На подступах к стадиону Амахоро толпа. Напряжённая тишина накрыла Кигали. Клод шепнул мне, что 7 апреля птицы не поют. Я прислушался – он был прав. От этого мне стало не по себе. После того как многолюдная служба безопасности тщательно осмотрела сумки и обыскала нас, мы молча прошли на стадион. Мы со Стеллой, Клодом и Сартром сели на трибуне рядом с молодыми людьми в сиреневых шарфах – цвет траура – и со значками “Квибука” (“Помни”) на одежде. Скамьи заполнялись под звуки военного оркестра, сверкающего на солнце трубами. Я заметил, что в каждом закоулке дежурит медперсонал, на жёлтых жилетах у них было написано: Mental Health.

Ещё два часа мы прождали на солнце, пока на трибуну, под аплодисменты и крики тридцатитысячной толпы, не вышел президент республики. Ещё несколько официальных речей и траурных песен – и вот в микрофон объявили, что сейчас прозвучит свидетельство выжившей. На огромных стадионных экранах, транслировавших прямой телеэфир, я видел, как Евсевия, с непроницаемым лицом, спокойно подходит к трибуне. Услышав из динамиков голос матери, Стелла сжала мою руку.

– Меня зовут Евсевия, я родилась в Кигали в 1955 году. Покоя я не знала. В 1959 году, спасаясь от убийств тутси, мы с семьёй укрылись в церкви, то же самое повторилось в 1961-м и 1963-м. Помню, как в начальной школе учитель на первом занятии сказал всем тутси встать. Многие мои одноклассники не знали, что у них в этнической графе. В 1973-м я заканчивала школу. Когда на неё напали, убив многих учителей и учеников-тутси, мне с товарищами пришлось бежать в Бурунди через Заир. Пересказывать всё, что случилось в пути, слишком долго. Жить в изгнании было так тяжело, что в 1978-м я вернулась в Руанду. В 1980 году мы с Эженом, моим мужем, поженились, и у нас родились четверо чудесных детей, три девочки и мальчик, – Кристель, Кристиана, Кристиан и Кристина. До 1990 года наша семья жила почти обыкновенной жизнью, хотя, будучи тутси, мы должны были таиться и вести себя тихо, а также мириться с каждодневными унижениями, особенно от коллег по работе. Муж был адвокатом, я – секретарём в