Жакаранда - Гаэль Фай
Но всё равно я был без гроша. Вернувшись к тому, с чего начал, я решил переехать из модной Кимихуруры обратно в Ньямирамбо, к Сартру с Клодом. Их маленькое жилище снова превратилось в неописуемую свалку книг, пластинок, дисков, аудио- и видеокассет, которые захламляли любой закуток, собирая паутину и пыль. Всё выпущено строго до 1994 года, из-за чего пожелтевшая от времени коллекция напоминала лавку старьёвщика.
Избавившись от машины, космической квартплаты и необходимости продлевать визу, я наконец почувствовал свободу! Я перебивался случайными уроками французского для англоязычных экспатов и нескольких детишек из богатых семей в районах Кийову и Ньярутарама. Мы с Клодом и Сартром вели богемную жизнь. Целыми днями я читал, слушал музыку, слонялся по округе и учил киньяруанда, что давалось нелегко. Время от времени ко мне возвращалась мысль написать историю моей семьи. Я часто сиживал на террасе “Кафе Флор” – кабачка, который Сартр открыл в Ньямирамбо. Стены внутри были оклеены китчевыми фотообоями с пляжем и кокосовыми пальмами, и, за неимением реального рая, этот стал нашим пристанищем.
В ту субботу я припозднился. В баре было уже не протолкнуться. Клод был там, и Стелла тоже, вместе с подругой детства Стейси. Обе учились на программе, готовящей выпускников к поступлению в знаменитые университеты американской Лиги плюща. Сартр порхал между посетителями, попутно требуя от официантов убирать со столов бутылки, как только те пустеют, чтобы больше заказывали.
– Ну, мой любимый дядя, как оно?
– Мне больше нравилось, когда ты меня звала старшим братом. А то когда ты говоришь “дядя”, я чувствую себя стариком.
– Тридцать три – тоже, знаешь ли, не первая свежесть.
– Ты слишком жестока, – возразила Стейси. – Как по мне, ты, Милан, ещё ничего, есть можно.
– Вы мне вечер испортить сговорились?
Клод позвал официантку, а Сартр тем временем уселся между Стеллой и Стейси.
– Как поживает будущее страны?
– Ой-ёй, если мы – её будущее, то пора за неё беспокоиться! – откликнулась Стелла.
– Как с подготовкой? – спросил я.
– Очень плотно. Каждый день занятия допоздна, на этой неделе, например, мы спали в среднем часа по четыре.
– И на выходных, вместо того чтобы отсыпаться, ты идёшь накидаться пивом? – заметил Клод с улыбкой.
– Так это потому, что на следующих уже начнутся дни поминовения и несколько недель будет не потусить.
– В любом случае, девочки, родители могут гордиться вашими успехами! – сказал Сартр.
– Пф-ф, мать вложилась в меня и ждёт отметок, как акционер дивидендов. Ладно, если дипломы с мантией её осчастливят – пускай.
Стейси кивнула, а потом прибавила:
– Мысленно наши родители всё ещё в партизанском отряде. В их понимании учёба – это как продолжение войны. И требует жертв.
– Вот да! – подхватила Стелла. – Мы для них на службе у Родины.
– И вообще, стоит хоть чуть-чуть на что-то пожаловаться, они тут же отвечают, что в наши годы прятались по кустам и жили в лишениях, а мы не осознаём, как нам повезло. И что с того? Я вот, если поступлю в США, буду только рада отсюда свалить. Нет, честно, вам не кажется, что тут всё как-то давит? У нас три месяца траура в году! Это вообще нормально? Я понимаю – день, два дня. Но три месяца!
– Но если ничего не проводить, люди ведь всё забудут, не думаешь? – возразила подруге Стелла.
– Можно было бы просто поменьше всего этого и побольше смотреть в будущее.
– Ты утрируешь, страна только будущим и занята, – встрял Клод. – “Видение две тысячи двадцать”, инвестиции, политика Примирения – всё это делается ради будущего. На самом деле о выживших никто всерьёз и не думает.
– Наоборот! – возмутилась Стейси. – Государство помогает выжившим, устраивает месяцы траура, только и делает, что напоминает нам про девяносто четвёртый. А про молодых забывает. Мне хочется хоть иногда пожить легко. Без мыслей о том, что моё единственное предназначение – быть несущим стержнем в руандийском экономическом чуде.
– Малышка-то завелась, – заметил Сартр со смехом.
– Так… Давайте о другом, ладно? – отрезала Стелла. – Я пришла расслабиться, а не ввязываться в вечные споры.
– Ну и чудненько. – Сартр хлопнул в ладоши. – Что будете пить? Я угощаю!
Посетителей всё прибывало, и внутри становилось нечем дышать. Я заметил Аманду, изящную бурундийку со спиральными дредами, с которой у нас когда-то была интрижка. Она не удостоила меня взглядом. Стелла и Стейси тем временем строчили в Вотсапе приятелям, чтобы те тоже подходили. Клод пересел за дальний столик к какому-то типу в чёрной кепке NYC, лицо которого показалось мне смутно знакомым, хотя, может, он просто походил на американского баскетболиста Коби Брайанта. Сартр ставил последние хиты. На смену конголезскому ндомболо 1998 года и танзанийскому рэпу 2010-х пришёл нигерийский афропоп, под который танцевала вся африканская молодёжь, а вскоре затанцует весь мир.
Позже друзья Стеллы и Стейси вышли вместе с нами на танцпол. Мальчики и девочки из хороших семей, все трилингвы, выпускники одних и тех же школ, примерные дети якобы постэтнического общества. Представители крошечного меньшинства руандийцев, которые однажды отправятся учиться за границу, везя с собой ценности этой страны и становясь глашатаями её сложной истории, которую, как правило, понимают мало. Им придётся объяснять ничего не знающим людям на званых ужинах и фуршетах, в чём причины геноцида, в чём отличия между хуту и тутси или в чём суть конфликта в Южном и Северном Киву. Им никогда не побыть собой без последствий – страна всегда будет рядом, напоминая о себе, как бдительный конвоир. Они будут её адвокатами и поручителями, её официальными послами. Битва предстоит тяжёлая, и победа не гарантирована. Они это понимают, ведь они получили образование. Всё, чем они пользуются, – плод чьих-то жертв и пролитой крови. Страна повторяет им это каждый день. И очередная ночная гулянка со спиртным помогает им хоть на миг забыть об этой ноше – так люди на поколение старше пили, чтобы забыть о долгих годах на чужбине, об унижениях, о том, как пахнет смерть и груды трупов.
В углу Стелла томно целовала Нельсона, парня с подготовительных курсов, с которым они начали встречаться ещё в выпускном классе, – милый и умный мальчик, без ума от неё. Но его дед был министром во временном правительстве, устроившем геноцид, и Международный трибунал по Руанде приговорил его к тридцати годам заключения. И хотя Нельсон публично отрёкся от деда, Стелла понимала, что их отношения дальше флирта не зайдут, иначе это бы значило принять остальных членов семьи, с куда менее однозначным взглядом на тёмное прошлое.