Жакаранда - Гаэль Фай
Когда вечером 6 апреля 1994 года был сбит самолёт президента Хабьяриманы, я уже два года была вдовой и жила одна с четырьмя детьми. После смерти Эжена я не стала уезжать из Руанды, думая, что если не буду вмешиваться в политику, то ничего не случится. Кроме того, уже несколько месяцев в Кигали находился внушительный контингент сил ООН. Я думала, если что-то начнётся, они нас защитят.
Шестого апреля как раз начинались пасхальные каникулы, и я планировала отправить детей к родственникам в Бурунди. Вечером Нигерия играла с Кот-д’Ивуаром за Кубок африканских наций. Я помню это, потому что мой сын Кристиан увлекался футболом, ему нравилось, когда мы смотрели матчи в гостиной, всей семьёй. Мы услышали взрыв, но не догадывались, что творится. В последовавшие за тем минуты весь район перегородили заставами. Я включила радио, но вместо передач играла классическая музыка. Я поняла, что дело серьёзное. Венсан, наш сосед, бывший коллега мужа, постучался и рассказал о гибели президента. Он был напуган. “Евсевия, в списке тех, кого убивать, мы на первых строках. Они начнут с нас”. Я попыталась успокоить его, но он всё предчувствовал верно. К рассвету на их участок пришли солдаты. Мы слышали крики их детей и выстрелы. Потом солдаты ушли.
Весь день мы прятались в доме. Я безуспешно звонила в иностранные посольства и пыталась связаться с ООН. Девочки были в ужасе. Кристиан, мой отважный мальчик, как мог, успокаивал сестёр. Я позвонила за границу всем, кого люблю, чтобы проститься, потом помогла детям спрятаться в подвесном потолке. У меня не было выбора – нужно было идти искать помощь. Мы поцеловались на прощанье. Все плакали. Дети взяли с меня клятву, что я вернусь за ними. Из-за многочисленных застав ехать на машине было нельзя. Я решила срезать путь через соседский участок и зашла в дом Венсана, проверить, вдруг кто-то выжил. Все были убиты. Я попыталась незаметно пересечь район Кийову, но в нижней его части Интерахамве перехватили меня на заставе и потребовали показать документы. Я сказала, что у меня их с собой нет. Они рассмеялись и сказали, что с таким как у меня носом и так всё ясно, я однозначно из тараканов. Они велели мне ждать на обочине, где уже были другие люди. Так как все стояли, один из убийц сказал, что нам нужна скамейка, чтобы сесть. Тогда они взяли четырёх молодых людей, братьев, и убили их у нас на глазах. А потом заставили сесть на их трупы.
На этих словах Евсевия прервалась из-за нахлынувших чувств. На трибунах кто-то вдруг закричал. Потом ещё кто-то, подальше, и ещё, ещё. Бригады “скорой помощи” побежали к ним, чтобы увести. Тогда я заметил слева от Евсевии мужчину в чёрной кепке, с которым Клод беседовал несколько дней назад в “Кафе Флор”, – тот внимательно слушал. Евсевия продолжила:
– На заставу приехал на джипе какой-то важный военный чин. Он притормозил и велел убийцам работать как следует, пообещав награду. Я знала его, этот офицер пытал Эжена на стадионе в 1990-м. Узнав меня, он спросил, где мои дети, “Эженовы таракашки”. Он и его солдаты отвели меня к моему дому. Я сказала, что детей там нет. Солдаты обошли дом. Потом офицер приказал одному поджечь его. Тогда я призналась, что мои дети в подвесных потолках, и мне пришлось позвать их по именам из сада. Солдаты вернулись в дом. Потом раздались выстрелы.
Голос у Евсевии дрогнул. Стелла пронзительно вскрикнула, но тут же зажала себе рот. Вопли ужаса грянули залпом, стадион будто дрожал от тревожного гула. Евсевия промокнула глаза белым платком. Кого-то еще вынесли с трибун. Часто на одного человека нужно было пять-шесть санитаров. Некоторые корчились, хрипели, как звери в предсмертных судорогах. Многие из этих людей были совсем юными и родились уже после геноцида. Клод держался за голову, а Сартр замер, уставившись в пространство. Евсевия продолжила:
– Военные отвели меня назад к заставе. За это время всех, с кем я стояла, уже убили. Ополченцы были пьяны и на взводе. Они стали спорить. Одни хотели убить меня сразу, другие – сперва изнасиловать. Меня моя участь уже не заботила. Я была готова к смерти. Смысла жить дальше не оставалось. Я потеряла всё. Настало время смириться, что тутси не имеет права на существование. Так вот оно было… Снова подъехал джип того офицера. Он приказал мне садиться в машину и повёз в дом, который охраняли правительственные солдаты и много ополченцев. Офицер велел, чтобы меня не трогали – хотел приберечь для себя. Меня бросили в сарай в глубине двора, где уже были заперты молодые женщины. Некоторые были ровесницами Кристель, моей старшей. Ночью ополченцы и солдаты забирали нескольких, для группового изнасилования. Большинство убивали, а выжившие были в таком состоянии, что вскоре умирали от ран – или от болезни, потому что у многих насильников был СПИД. В одну из ночей дверь в нашу тюрьму не заперли, и я смогла сбежать. Я не знала, в какой я части города. Скорее на окраине, потому что рядом были поля с высокой травой. Когда я заметила, что скоро начнёт светать, я спряталась в поле. Ужасно хотелось есть, так что я вырыла из земли какие-то клубни, которые можно было грызть. Днём я слышала, как дети играют в охоту на тутси. Из моего укрытия было видно дерево, на котором прятался мужчина. Дети заметили его и сначала бросали в него камни, а потом привели родителей. Те знали его, называли по имени. Несколько человек стали рубить дерево. Они пели, что сейчас