То, что делает меня - Ида Мартин

– Когда мне было семнадцать, я тоже ничего не знал не то что про любовь – про себя самого ничего не знал. И это было и хорошо, и плохо одновременно. Это как…

Договорить Вениамин Германович не успел, потому что из комнаты вдруг раздался отрывистый женский крик, двери с грохотом распахнулись, и к нам выкатилась перепуганная насмерть Джейн.

– Мальчику плохо!

Мы бросились в комнату. Полуголый Дятел, скрючившись, валялся на кровати под простыней, и все тело его сотрясалось в мелких конвульсиях.

– Боже! – писатель схватился за сердце. – Жанна, звони в неотложку.

– Никуда не нужно звонить, – поспешно выкрикнул я. – Это пройдет.

Вспомнил, что сто раз говорила Аллочка: главное – не паниковать и не трогать.

– Минут через пять – десять должно закончиться.

Я всегда так боялся, что это произойдет, но в последнее время почти позабыл про его припадки. Мне казалось, что, если такое случится на моих глазах, я первый убегу в неизвестном направлении. Но сейчас почему-то кинулся к Дятлу. Знал же, что делать ничего не нужно, но все равно испугался.

– Как так вышло? – строго спросил Вениамин Германович.

Джейн пожала плечами.

– Он сидел-сидел, а потом как упадет.

Я тоже недоумевал. Свалиться в обморок только оттого, что тебя попросили снять штаны? Представил, что по этому поводу сказал бы Леха, и эта мысль вдруг так дико развеселила, что я не выдержал и расхохотался.

– Ты чего? – удивился Вениамин Германович.

– Да вот думаю, что бабушке сказать.

– Как бабушке? – ахнула Джейн. – Зачем бабушке? Это просто неудачное стечение обстоятельств.

Дятел уже почти перестал дергаться и просто затих.

– Бабушке совсем необязательно знать про этот эксцесс, – согласился Вениамин Германович. – А давай я оплачу работу, как если бы вы оба позировали?

– Не нужно, – сказал я. – Дайте нам просто снотворного. Пожалуйста. Он выпьет, поспит и встанет как огурчик. Это на нем школа так сказывается. Перезанимался. На золотую медаль идет.

– Ах да, точно, – вспомнил Вениамин Германович. – Валентина Анатольевна говорила про медаль.

– Бедные дети, – всплеснула руками Джейн, поехала на кухню и привезла полную упаковку лекарства. – Оно очень хорошее. Мягкое. Действует за десять минут, но зато после него ни голова не болит, ни вялости не чувствуешь. Только что с картиной-то делать? Я в отчаянии. Он так хорошо подходил: светленький, ясноглазый. Худенький только.

– Не волнуйтесь, – сказал я, очень довольный результатом своей операции. – Я вам другого Ганимеда приведу, еще прекраснее. Только вот за взгляд его не отвечаю.

Я довел Дятла до дома и уложил в кровать. Он был совсем бледный, руки холодные, жаловался на тошноту и головную боль, однако еще больше изводился из-за того, как все получилось. Ему даже передо мной было стыдно. А когда я его укрыл одеялами, взял и расплакался как маленький.

– Ты был прав, – всхлипывал он в подушку. – Со мной лучше дела не иметь. Я очень впечатлительный и совсем ненадежный. Сам не знаю, как так получилось. Просто в голове такая дрянь закрутилась, я хотел на чем-то сосредоточиться, но не мог. И раздеться тоже не мог. Я, наверное, совсем трус.

– Да ладно тебе, ничего страшного не произошло, я как ее увидел, тоже чуть в обморок не грохнулся.

– Правда? А по тебе и не скажешь, – он наконец улыбнулся и вытер слезы. – Ну, тогда я все же посплю. Как ты и говорил, чтобы мама с бабушкой не заметили.

Отвезти снотворное я решил на следующий же день, чтобы сразу сделать неприятное и больше об этом не думать.

Автобус подъехал битком набитый, как всегда, от метро. Я с трудом пробрался в самую глубь, протиснулся к окну, надел наушники и врубил музыку на максимум, чтобы она заглушила мой внутренний, предательски подмывающий отказаться от этой дурацкой поездки, голос. И она заглушила.

«Колбои»[11] орали так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули. Бешеный ритм, гитары и скрим. Через семь полных остановок я уже начал казаться себе безбашенным отвязным пофигистом. Сильным, смелым и борзым, как Леха с Тифоном, вместе взятые. Типа: Мы те самые дети с улиц. Мы уже давно испорчены. Мы – дым в твоих легких. У нас есть девочки и оружие. Мы – короли районов. И все в таком духе.

Когда же автобус затормозил на конечной, я, накинув капюшон, с понтом развязной походкой прошел по опустевшему салону к самой последней двери. Нереально решительный и крутой. Жаль только, что людей в автобусе уже почти не осталось, и на меня никто не посмотрел. Даже некрасивая пухлая малолетка, ковыряющаяся в своем телефоне.

В подъезде было очень темно. Тусклый свет горел только возле лифта. Полы перед лестницей были застелены вонючими обрезками старых ковров. Лифт пугающе скрипел и глухо громыхал. Внутри кабины лифта оказалось зеркало. Мутное и заляпанное, с надписью поверх него: «Катька – стерва и тварь». Я критично оглядел себя. Серьезные встревоженные глаза, нахмуренные брови и капюшон, съехавший немного набок.

Пока ехал, я решил, что заходить в квартиру не буду. Просто передам таблетки, скажу про труп на ТЭЦ – и сразу домой. Но когда поднялся на этаж, обнаружил, что дверь попросту распахнута настежь, а телевизор орет не меньше прежнего. Постоял немного на пороге и несмело вошел. Осторожно миновал гостиную с телевизором, прокрался к комнате сестер и, тихо постучав, приоткрыл дверь. Внутри никого не было.

Я сделал пару шагов и огляделся, куда бы выложить то, что я привез. Туалетный столик перед зеркалом был заставлен различными флаконами и тюбиками.

На блестящем комоде цвета слоновой кости – пластиковая коробка с карандашами и папка для рисования. Я бы никогда специально не полез, но папка оказалась раскрыта, и лежавший сверху рисунок сразу привлек внимание. Черно-белая графика, выполненная короткими отрывистыми линиями и штриховкой, в стиле комиксов, но отдельные элементы ярко раскрашены цветом. Необычно и красиво.

Однако привлекла меня не красота исполнения. На рисунке были изображены два человека. Один на коленях, посреди улицы в окружении бетонных блоков домов, выставив перед собой согнутые руки, точно закрываясь от чего-то. Ноги его были прикованы толстыми цепями к земле, а руки от кисти по локоть раскрашены фиолетовым. Другой, изогнувшись назад и запрокинув голову к небу, стоял чуть поодаль и страшными, скрюченными пальцами яростно раздирал себе горло, из которого, тщательно прорисованное красным цветом, вылезало когтистое существо.

Жутковатая картинка, но впечатлила меня не композиция и не сюжет, а то, что этими страшными мучающимися чуваками были мы с Трифоновым. Я – тот, что с