Летний фарс - Долорес Медио

Нет. Никто не хочет здесь остаться. По-видимому, обитателей пансионата мало волнуют туристические перспективы Сантоньи и прекрасный сельский пейзаж, который расписывает гид. Продавщицы — все пять в конфекционных матросских костюмчиках, отличающихся лишь оттенками синего цвета, — в пять голосов, слившихся воедино, молят Эрнесто:

— Ой, едем в Ларедо!.. В Ларедо!.. Какой там пляж!..

Туда и едут. «Родольфо», повинуясь твердой руке Альпидио и твердой воле Эрнесто, огибает бухточки, держа курс на Ларедо.

— Ларедо. Пятьдесят один километр от Сантандера. Жителей — семь тысяч с лишним, в жаркое время в связи с туристским бумом последних лет — гораздо больше. Древнее моряцкое селение, связанное с историческими событиями. Сохранились типичные старые кварталы, прекрасный готический храм с элементами романского стиля. В новых кварталах хорошие отели и тысячи, буквально тысячи домиков для туристов, расположенных вдоль моря, вернее, вдоль пляжа Сальве, который тянется около пяти километров. Мы остановимся на этом пляже, выкупаемся, закусим и поедем дальше, в Кастро-Урдиалес, к цели нашей экскурсии. Жаль, что мы не застанем знаменитого «Боя цветов». Он бывает в конце августа, его увидят экскурсанты последнего заезда в нашем пансионате. Но и без него…

— Так, так… Столковались, значит…

Донья Амалита толкает локтем своего соседа Хуана Крисостомо:

— Столковались…

— Кто? Участники «Боя цветов»?

— Какие там цветы! Не слышали, что Эрнесто говорит? В Ларедо есть церковь, Ильдебранды построили…

— Простите, как?..

— Ох, господи, и что за человек! Вы что, ничего не понимаете? Ну, эти… они везде церкви строили, куда ни ткнись, как романцы. А, вот оно! Готы! Значит, тут они столковались с этими, с романцами. Слышали? Ах, нехорошо! Готы люди приличные, набожные, христиан не трогали. Чего там! Они сами чуть не все монахи. А какие у них бороды были! Точно как у хиппи, эти как раз по-ихнему и одеваются. В церквах — захоронения, а лежат там одни Ильдебранды и Кунегунды, и памятники у них мраморные. Я уж поездила, навидалась. Устаешь, конечно, зато и культуры наберешься, занавесишься… Люблю сама повидать, про что в книжке читала! Ух, сколько я девушкой читала о тех временах! Историю Геновевы знаете?

— Какой Геновевы?

— Какой, какой! Брабантской!

Одинокого Волка развлекают выходки Амалиты, как, впрочем, и всех остальных путешественников.

— Знаю, конечно. Великая святая…

Донья Амалита наклоняется и шепчет ему на ухо:

— И грязнуха великая… Вроде гранадской королевы. Та по обету не меняла сорочки. Да уж, обетик! Ну и пахло, я думаю, от нее! Как видите, все наружу выходит. Рано ли, поздно, а все узнают. Будь ты святая или там королева, от людей не скроешься… Как же их мужьям не сбежать к потаскушке, которая хоть почище?

Хуан Крисостомо несмело возражает:

— Дон Зигфрид не сбежал к потаскушке. Он ушел в поход…

— В поход? Зигфрид в поход собрался, в походе о. . . . . Хе-хе, хе-хе!.. Вы им не верьте, этим типам, которые в походы идут… Молиться они молились, монахами были, бороды растили, а вот насчет баб… Ух ты!.. Чего о них только не написано! Они в походы уходили, потому что командировок не было. И секретарш. И не могли жене позвонить, как мой покойничек, царство ему небесное и мне царство с его деньгами, — то да се, сверхурочная работа… А? Что скажете?

Хуан Крисостомо смеется от всей души, но ничего не отвечает, потому что «Родольфо» уже достиг Ларедо, объехал памятник Рыбаку, чтобы все полюбовались, и остановился около пляжа. Эрнесто еще не сказал, что делать, но самые нетерпеливые уже проталкиваются к выходу, стремясь поскорее попасть на песочек.

— Какой красивый пляж!

— Народу сколько!

— Ну, тут повеселимся!

Эрнесто удерживает девушек в матросках — продавщиц из «Галерей»:

— Постойте, постойте! Возьмите пакеты! Все берите пакеты с едой, закусите, где понравится! Здесь нет стоянки, «Родольфо» уедет, а в четыре за вами вернется. Минуточку! Прошу внимания!.. Кто к четырем не придет, добирайтесь до пансионата как знаете!

Экскурсанты рассыпались по пляжу прежде, чем он кончил. Солнце, не покидавшее с утра наших счастливых героев, властно гонит их в воду. Старики, уже привыкшие к купанью, первыми входят в море, из-за радикулита, — если сперва погреешься на песке, вода покажется очень холодной. Надо окунуться, поплавать немножко, а потом уж и сохни на солнышке.

(Да, красиво… Поневоле вспомнишь другие времена, когда отдыхали только люди нашего круга… люди знатные… Конечно, после первой войны появились всякие выскочки… Но их было мало, и видны они сразу, и можно не общаться, если тебе ничего от них не нужно… Какое хорошее время! А сейчас, сами видите, что творится. Разве это пляж? Куда ни взгляни — плебеи. А Мария Эухения еще говорит… Нет, я не согласна! Быть может, ей хочется прослыть демократкой, социалисткой… потому что у нее два сына перекинулись к этим… или моды ради… Ни то, ни се… Что за чушь! Как это у Эухенио д’Орса?[25] Как же это, Ньевес?.. Так красиво… «Лучше…» Нет, нет. «Часто говорят…» Да, именно: «Часто говорят о стаде баранов, но что скажешь, если бараны разбегутся?» Великий человек! И философ великий, не то что нынешние — ни рыба ни мясо, все их клонит влево, это модно в интеллигентских кругах. А посмотрите, какой грубый, какой бездуховный они создали мир! Демократия? Нет уж, увольте! Народом должно править избранное меньшинство. Народ — рабочие руки. Разбежавшиеся бараны… Подумать страшно о новой революции, о новой бойне! А ее не миновать, сколько они народ ни умасливай. Вот и выбирай: смешайся с этими людьми или обреки себя на полное одиночество… Сколько небоскребов для них понастроили! Каждый теперь может купить квартиру и машину… И дороги для них, и море. А эта дура Флорита туда же: «Люблю народ, он такой веселый…» Еще бы… Она-то любит. Сама из простых…)

Отлив обнажил полосу нежного, влажного песка, и он бесконечным ковром растянулся перед огромной синей ванной, готовясь принять новый набег волн.