На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
— И оценку исправишь?
— Дудки! Дурных нема, как говорил на фронте один мой дружок… Пойми, Антон, что уверенность Морозова нам с тобой дороже, чем оценка… Посадит капитан пароход на мель, будет он отвечать? Хоть тысячу раз благополучно проходил, а будет!.. Так и Морозов. Пусть привыкнет к ответственности за свои поступки… Может, соберем и объявим оценки?
— Погоди… Еще вопрос… Значит, ты считаешь, что я перегнул, пообещав написать его матери?
— Не пообещав, а — припугнув.
— Пусть будет так. Припугнув… Черт возьми! А ведь совсем другое получится, когда это слово вставишь!
— Конечно. Страх — плохой помощник. Знаешь, Антон, я вот что за собой замечал… Можешь ты по рельсе пройти? Ну, по обыкновенной, железнодорожной?
— Запросто, — усмехнулся Антон Петрович, вспомнив детство. — На спор почти километр проходил.
— А если ее поднять на большую высоту?.. Невольно начинаешь думать о том, что оступишься, упадешь, расшибешься, и сразу все движения становятся робкими, неуверенными. Сделаешь шаг, другой, помашешь руками и… скок!
Эх, Антон, Антон. Не мог сам догадаться.
«Психологический подход!» Уставился на Морозова, как удав на кролика, и еще удивляешься, что у него язык отсох!
— И вообще, Антон, о твоих письмах родителям, — продолжал Серегин, — раньше я почему-то не думал об этом. Говорили мы о связи с родителями и даже писывали: «Поздравляем, мол, с праздником, живы, здоровы, чего и вам желаем…» Что за прок от такой переписки? Разве это связь с родителями?
— Не пойму: какого лешего тебе надо? Одно негоже, другое не ладно. Что предлагаешь? Или, как некоторые, только и способен критиковать? — начал горячиться Антон Петрович.
— Кого имеешь на прицеле? — спросил Серегин.
— Так просто. Разве нет у нас в техникуме, да и в любом другом учреждении, на предприятии таких? Послушаешь — везде беспорядки! То плохо, это — того хуже!.. А копнешь их — только одно злопыхательство! Шипят, шипят, а сами пальцем о палец не ударят! — зло закончил Антон Петрович.
— Отношусь я к ним или нет — не мне решать. Тебе виднее. Только я, честное слово, так сделаю: буду писать родителям учащихся и о плохом, и о хорошем. Не от случая к случаю, а регулярно, чтобы перед глазами родителей была по возможности вся жизнь их сына! Ведь они-то его лучше знают, чем я? Им лучше известны его наклонности, увлечения. Может случиться и так, что я ломаю, ломаю голову, прикидываю так и этак, а разгадка-то давно в родительском сердце хранится! Черкнут мне несколько строчек, и готово решение!.. Давай собирай своих орлов. Заболтались мы с тобой, а они от нетерпения, наверное, уже худеть начали, — с усмешкой закончил Валентин Валентинович.
Антон Петрович неторопливо подошел к двери, распахнул ее и остановился в недоумении. Обычно стоило приоткрыть дверь, как учащиеся врывались в класс. Одни в надежде, что, может быть, сами себе они мысленно поставили оценку, ниже, чем преподаватель, а другие — еще раз, теперь уже официально, из уст преподавателя услышат похвалу. Кому из людей не приятно, когда его хвалят? Нет таких людей. Некоторые испытывают при этом неловкость, краснеют, стыдливо прячутся за других, но в душе и они довольны.
Сейчас в коридоре никого не было.
— Ну, что там? Почему не заходят? — торопит Серегин.
— Нет никого.
— Как никого? — спрашивает Серегин, выходя в коридор. — Так… Значит, демонстрацию устроили…
Глава одиннадцатая
— Ну, Танюша, за тобой слово, — прошептал Антон Петрович и осторожно, словно боясь спугнуть свое счастье, погладил высунувшуюся из-под пухового платка полную загорелую руку Тани. Рука выпрямилась, и на локте появилась маленькая ямочка.
Голубые глаза, спрятавшиеся в тени ресниц, грустно смотрели на целое семейство выточенных из камня слонов, которые длинной вереницей шествовали вдоль комода.
— Отвечай, Танюша… Ну чего мы еще ждем?.. Давай распишемся…
— Нет, — чуть слышно отвечают припухшие губы. Они, желанные и еще недавно доступные, рядом, близко, они, еще недавно такие послушные и отзывчивые, теперь выговорили это слово, от которого сразу стало холодно на сердце. Оно сжалось, замерло на мгновение. Неужели сердце обманывало два года? Неужели оно не понимало и не понимает толчков другого сердца? Неужели оно приняло ложные сигналы за истину и поверило?
— С родителями я уже говорил. Они согласны… Правда, первое время будет тесновато, но потом устроимся, — продолжал Антон Петрович.
Снова грустная улыбка и медленное покачивание головы.
— В конце концов можно и у тебя… с твоей мамой жить… Или… не любишь?
Таня порывисто обвила руками его шею, прильнула к нему и почти крикнула:
— Ах, почему ты не понимаешь меня?!
Скрипнула дверь, и в комнату вошла Анна Матвеевна. Худенькая, в простом старом платье и темном, застиранном переднике, она больше походила на прислугу, чем на мать Тани. Анна Матвеевна, седая и немного сгорбленная, проплывая по комнате, на мгновение закрыла белоснежных лебедей, склонившихся над кроватью Тани. Обычно Антон Петрович любил, когда Анна Матвеевна появлялась в комнате. От нее веяло каким-то устойчивым спокойствием. Невольно начинало казаться, что это вошло само счастье, что оно настоящее, прочное. А как же иначе? Она ведь мать любимой… Плавные движения морщинистых рук и неторопливый говорок всегда успокаивали, наполняли уверенностью, но сегодня, когда, как ему казалось, должна была исчезнуть последняя преграда между ним и Таней, любой человек был лишним и, отпрянув от Тани, он насупившись посмотрел на серый головной платок и не заметил ни быстрого взгляда, ни поджатых бескровных губ матери Тани.
— В чем я не понимаю тебя? — нетерпеливо спросил он, едва за Анной