На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

— Только поговорим спокойно, Антон, хорошо?

— Спокойно, так спокойно, — ответил Антон Петрович и, немного обиженный ее холодным тоном, отодвинулся, закурил.

Таня задумалась, словно собиралась с силами. По лицу ее бегали тени. Они отражались в глазах, несколько раз губы шевелились, готовые произнести нужные слова, и каждый раз смыкались снова.

— Почему ты согласился перейти в техникум и стать преподавателем? — наконец спросила она, зябко кутаясь в пуховый платок.

— Послали…

— Никто тебя не посылал! Тебе пред-ло-жи-ли!.. Почему ты ушел с парохода? Почему?

— Готовить кадры интересно… почетно, — начал Антон Петрович, собираясь с мыслями.

— Слова! Одни громкие слова! — перебила его Таня. От волнения она порозовела, глаза ее блестели — она сейчас была по-настоящему красива.

— Да и ты была против парохода… Говорила, что не хочешь выходить замуж за капитана, что тебе противно одной сидеть на берегу, когда муж…

— Зачем ты ворошишь старое? — пожала плечами Таня. — Ну, не хотела! Ну, отказывалась!.. Думаешь, счастье в том, чтобы выскочить за тебя, прожить вместе неделю, а потом месяцами сидеть в одиночестве и при случае бегать к тебе на свидание на пристань?

— Ничего не пойму! — начал сердиться Антон Петрович. — Тогда не хотела потому, что я плавал, а теперь работаю на берегу, и опять двадцать пять! Ну, что тебе дался этот пароход?!

— Боже мой! — Таня схватилась руками за голову, сжала ее, словно она разламывалась от боли. Ногти, цвета спелой вишни, алыми пятнами легли на белокурые волосы. — Когда я познакомилась с тобой, то думала, что ты не похож на других, что ты пробьешь себе дорогу, а что вышло?.. Ты был на виду, проплавал бы еще годика два капитаном, а потом тебя обязательно выдвинули бы на руководящую работу в управлении пароходства. А как же иначе? Орденоносец, отличник Министерства речного флота… Мы бы получили не комнатку, а квартиру в городе, ты бы работал не от зари до зари, не корпел бы над дурацкими планами уроков, а отсидел положенные часы и — дома! Я бы обставила квартиру, мы бы ходили в театры, кино, филармонию!.. Ты чего хмуришься? Не нравится? Ну и пусть. Пусть ты подумаешь обо мне плохо! Пусть! Я выскажу все, а там будь, что будет!.. Думаешь, о себе забочусь? Ничего подобного! — Таня пренебрежительно усмехнулась и гордо вскинула голову. — Если бы только я захотела, то давно бы вышла замуж или за главного инженера, или за полковника, которые ухаживали за мной!.. Ты сам знаешь об этом… На чем я остановилась?.. Ах, да!.. Ты бы мог сделать карьеру…

— Заладила! «Выдвинуться! Сделать карьеру!» — в сердцах сказал Антон Петрович, хлопнул ладонью по колену, да так и замер, опершись на руку. Он не заметил, как чуть приоткрылась дверь, в щелку высунулся кончик головного платка и исчез. — Ты все время упираешь на то, что в техникуме мне не выдвинуться…

— Ничего подобного я не говорила!

— Говорила! — повысил голос Антон Петрович и снова хлопнул ладонью по колену, словно предостерегая Таню от дальнейших возражений. — Не теми словами, но говорила! Я ведь не маленький, понимаю… В комсомоле, в армии, в партии меня учили, мне говорили и примерами доказывали, что каждый должен работать там, где он нужнее, где он сможет принести больше пользы.

— Ха! — как-то неприятно выкрикнула Таня. — Польза! Не от двоек ли?

Антон Петрович осекся. Случайно или нет Таня ударила в самое больное место?

— Быть простым преподавателем, ждать разноса на очередном педсовете, считать каждый рубль, и все это ты называешь жизнью?.. Другие умеют устраиваться, умеют использовать возможность, а…

— Да ты смеешься надо мной или ты…

— Дура? Спасибо! Жены всегда дуры, а ты не успел жениться, а уже…

— Я совсем не то хотел сказать…

Таня скомкала маленький носовой платок и поднесла его к глазам. Антон Петрович растерялся. Он не ждал такого конца. Грубые слова вырвались непроизвольно, помимо его желания: обидно, нестерпимо было все это слышать от любимой девушки, от той, которую выбрал себе другом на всю жизнь. Но не только это вывело из терпения. Даже он, любящий человек, уловил в словах, интонации голоса Тани чужие, фальшивые ноты, но что это означало — он не мог сказать. Сейчас он видел только свою плачущую Таню и потянулся к ней.

— Не сердись, Танюша… Не хотел обидеть…

На столе последний раз жалобно пискнул самовар и замолк, обиженный тем, что на него не обращают внимания. Протяжно завыл заводской гудок. Его хриплый, словно простуженный бас пронесся над притихшим поселком, скованной льдом Камой, над лесом, запорошенным снегом. Гудок извещал всех о том, что хотя сейчас и ночь, хотя и лопается от мороза лед, но жизнь не остановилась. Она попрежнему бьет ключом, и, может быть, именно сейчас обработаны последние детали, поставлены на свое место, и еще один пароход готов к навигации.

— Не сердись, Танюша…

— Не сержусь… Давай не будем сегодня больше говорить об этом…

Так и расстались они, не решив главного.

Долго бродил Антон Петрович по пустынным улицам. На морозе и главное без Тани он успокоился, собрался с мыслями, был готов ответить на все вопросы. Почему-то именно сейчас он нашел нужные слова и веские, неоспоримые доводы в оправдание своих действий. Разве не почетное, не ответственное дело готовить командиров для речного флота? А двойки… Что ж, виноват. Есть они сейчас… За это и попало… Но ведь от них можно избавиться, и он избавится! Давно ли начал изготовлять наглядные пособия, давно ли провел первое дополнительное занятие со стажистами, а ведь результаты-то уже есть? Есть! Даже Коробочкин заметил, что кривая успеваемости в его группах поползла кверху.

Почему он об этом не сказал Тане? Разве не поняла бы она, что не может он сейчас уйти из техникума, что это будет похоже на дезертирство, да и не хочется уходить. А потом? В будущем?.. Пожалуй, тоже не уйдет… Есть в профессии учителя что-то захватывающее. Это трудно передать словами. Это нужно прочувствовать.

Так успокаивал себя Антон Петрович. Правда, остался на сердце неприятный осадок от слов Тани о повышении по службе, о квартире, но и это он объяснял ее волнением. «Каждый человек