На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
Когда он пришел домой, там еще никто не спал: суббота, все «мужики» собрались под родной крышей, и Мария Герасимовна, разрумянившаяся после стряпни, блаженствовала у самовара.
Отец сидел за столом и рассматривал лоцманскую карту, вышагивал по ней циркулем, что-то записывал. Он решил весной побить свой собственный рекорд — опять невиданный плотище поведет — и теперь каждую субботу ездит домой, засиживается за полночь с дружками-капитанами, старыми лоцманами и даже со штурвальными. По словам матери, «колдует старый».
У Сени идут экзамены, но сегодня он тоже дома. Молодец, братишка! Ни одной четверки не получил! Пусть и отдохнет немного. Заслуженно…
Увидев старшего сына, Петр Васильевич снял очки, положил их подальше от края стола и сказал:
— Ладно, что хоть сейчас, а не на зорьке явился.
Мария Герасимовна испуганно взглянула на мужа. С чего бы это он? Все было хорошо, мирно, и вдруг…
— Неужто у тебя только и дела, что шуры-муры разводить? — продолжал Петр Васильевич, не обращая внимания на поджатые губы и укоризненный взгляд Марии Герасимовны.
— Стоп, папаня! — резко сказал Антон Петрович, останавливаясь у стола. — Не хотел с вами спорить, но коли до личного дошло — придется… Шуры-муры я не развожу, а если…
— Опять ни с чем выгнала?
— Петя…
— Молчи, мать!.. Кто там из вас кого за нос водит? Ты или она?.. Мне бы и наплевать на это, да не ладно у вас получается, — уже более спокойно продолжал Петр Васильевич. — Любовь, она должна помогать человеку жить, работать. Нешто без нее было бы у нас дома так? Что мы с матерью имели, когда поженились? Хибарку из гнилых бревен да кобеля с ободранными ляжками!.. Все нажили, вас в люди вывели, а почему спрашивается? Поддерживали друг друга, помогали… А у вас что получается?.. Когда жрал нормально в последний раз?! Перекусишь на скорую руку и опять на занятия? А все свободное время на любовь транжиришь!
— Петенька!..
— Не кричите, папаня…
— Буду кричать!.. Сын ты мне или запасная плица на винтовом пароходе? — Петр Васильевич дышал тяжело. Глаза его округлились, налились свинцовой тяжестью. Седой ежик волос словно встал дыбом. — Честь свою, некрасовскую, блюди! Вот что!.. Я — старик, сколько лет капитаном плаваю, а все за свое дело болею, все каждой минутой дорожу! Навигация-то еще когда, а у меня и пароход почти готов, и команда на большие дела нацелена!.. Знаешь, какие плоты водить будем? Не недоносков, а нашенские, некрасовские! Чтоб всему соответствовали!.. Все ладно, а гляну на тебя — с души воротит! — Петр Васильевич долго чиркал спичкой по истертой коробке, сломал ее и, чертыхнувшись, отшвырнул коробку на поднос. Мария Герасимовна торопливо подала ему новый коробок, он взял его и продолжал, сжимая рукой мундштук трубки: — А ты чем занят? У тебя ребята экзамены сдают, им твоя помощь нужна, твой отцовский взгляд нужен, а ты каждый час свободный здесь пропадаешь. Задрал хвост морковкой и носишься по поселку за юбкой! Нечего сказать, хорош руководитель!.. Подметки-то твои еще целы? Не приморозил их у нее под окнами? — Трубка разгорелась и теперь в ней сипело, трещало, словно всхлипывало. — Мой «Настойчивый» теперь учебно-производственным будет. Чуешь? — продолжал Петр Васильевич уже более спокойно. — Придут летом ко мне твои ученики на практику, я и пощупаю, чем они дышат, чему ты их хорошему научил… Двойки и дурак ставить может…
Антон Петрович долго сидел, понурив голову. Правильно сказал отец. С учащимися ему нужно сейчас быть, с учащимися…
— Кончили, папаня? Теперь мое слово… За урок — спасибо… А что касается моего личного… Хоть вы и отец, хоть и уважаю вас… но таким тоном разговаривать не позволю! Личную жизнь сам устрою!
— Ишь ты! Сам с усам!
— Татьяну тоже не задевайте. Если она вам не по душе, то она не с вами и жить будет. Не ахти какая, но комната есть.
— И что ты говоришь, Антоша! — всплеснула руками Мария Герасимовна. — Ведь не со зла отец это тебе говорил. Болит отцовское сердце, на тебя глядючи, ну и сказал лишнего…
— Это ты, Маня, брось. За своим языком следи… Татьяну я не хаю — мало с ней знаком, из дома не гоню, а там его воля, — Петр Васильевич встал и ушел в соседнюю комнату. Было слышно, как он бормотал что-то себе под нос.
— Ты бы, Антоша, поласковее. Ведь отец он тебе…
— Эх, мама! — Антон Петрович обнял мать.
— А ты выскажись. Глядь, со словами-то и кручина выйдет, — говорила Мария Герасимовна, поглаживая рукой жесткие волосы сына. Для нее он сейчас опять, как и несколько лет тому назад, был маленьким, нуждался в помощи. Об этом говорили и его нежно обнимающие руки, и покорная голова, доверчиво склонившаяся к ее плечу, и простое слово «мама», первое слово в жизни, которое он научился говорить, которое непроизвольно вырывается в трудную минуту даже у самых суровых мужчин. Она поняла, что сыну трудно, что кто-то мешает ему быть счастливым, и приготовилась защищать его. Будь это Таня, Петр Васильевич или — да не все ли равно кто? — Мария Герасимовна не хотела уклоняться от боя. Но здесь врагов не было, никто не нападал на ее детище. Только Петр Васильевич попрежнему бубнил в соседней комнате, и она обрушилась на него.
— Привязался, черт старый! Обрадовался, что дите кровное ошибку сделало! Вот уж истинно из ума выжил: нет, чтобы по-хорошему, по-родственному объяснить, растолковать все, так он сразу, как с цепи сорвался, едва дите через порог…
— Дите! — фыркнул из соседней комнаты Петр Васильевич. — Вот принесут тебе от него настоящее дите, тогда небось волком взвоешь!
— Да ты никак и в самом деле очумел! При детях такие вещи…
— Оставь, Маня! — прикрикнул Петр Васильевич, появляясь в дверях комнаты. — У Антона седые волосы на висках объявились, а ты — «дите»! При Сеньке может и рановато про такое говорить, да и то небось знает что к чему. По земле с нами ходит, а не чижика со святыми в раю гоняет.
Сеня давно внимательно следил за перепалкой. Сначала он был полностью на стороне отца: нельзя из-за