На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
— Новенький? Матросом?
— Ага, дяденька, — еле выдавил из себя парнишка.
— Фамилия-то как?
— Мы Дятлов Серега…
— Серега Дятлов, значит, — пряча усмешку в голубых глазах, говорит водник в синем кителе. — Пойдем, Серега.
Так впервые ступил Дятлов на пароход, и встретил его не кто иной, как капитан Петр Васильевич Некрасов.
Видел Дятлов Некрасова и с посеревшими от гнева глазами.
Тогда Сергея Григорьевича направляли учиться на отделение стажистов.
— А на что мне, Петр Васильевич, учеба-то? — искренне удивился Дятлов. — Заработок и так имеем…
— Значит, учиться не хочешь? — гремел тогда голос Петра Васильевича, казалось, не только на весь пароход, но и на всю Каму. — Длинный рубль имеешь?.. Нет, шалишь, Серега Дятлов! Я за Советскую власть в гражданскую дрался, и она теперь велит мне тебя в люди вывести. И выведу! Для того, чтобы такие, как ты, людьми стали, знаешь, сколько моих дружков голову сложило? Думал об этом?
Сдался Сергей из уважения к памяти дружков любимого, уважаемого капитана.
Незаметно прошло несколько лет, и удивился Сергей, когда оглянулся на прошлое. Где тот парнишка в заплатанных штанах? Исчез бесследно. Закружилась от радости голова, петь захотелось: достиг своего, в люди вышел! Как холодной водой облил Петр Васильевич словами:
— Чего хвост распустил? От радости? Достиг всего, думаешь? Остановишься — назад покатишься. Другие-то вперед идут, обгонят. Дана тебе возможность — и двигай!
В те годы и решил Сергей Дятлов: нет у него иного пути, кроме как с партией.
…И вот грозную, гнетущую тишину собрания разорвал спокойный голос Антона Петровича.
— Причин для исключения не вижу.
— Ты, Федор Алексеевич, эти шуточки брось! — постучал по столу пальцем Петр Васильевич.
И сразу протестующе зашумели и другие. Отлегло от сердца у Сергея Григорьевича, но сдавило горло, защекотало в носу: не думал он, что у него столько друзей.
— А я что? Я ничего, — оправдывался Шипунов. — Мысль вслух высказал, а предложения не вношу.
«Червяк!» — со злостью и омерзением подумал Дятлов, вспомнив заискивающую улыбку Шипунова.
Теплая рука нежно обвила его, и он почувствовал на своей груди влажную щеку жены.
— Ты что, Лида?
Она ничего не ответила и лишь крепче прижалась к нему. Сергей Григорьевич тихонько, осторожно, словно убаюкивая ребенка, похлопывал ее по руке.
— Сережа…
— Ну.
— Ты не рассердишься?
— Нет.
— Что ты сейчас думаешь делать? Уйдешь из техникума?
Об этом еще не думал. Может, и правда уйти? Работу везде найти можно. Пусть даже оклад меньше, но зато никто не будет ежедневно, ежечасно напоминать о том, что еще недавно ты был парторгом, развалил работу и тебя сняли…
— А ты, Лида, как думаешь?
— Я?.. Я, Сережа, осталась бы на старом месте и, знаешь, почему?
— Почему?
— Здесь все знают, за что тебя сняли, и здесь ты должен доказать, что можешь работать, что один промах…
— Не промах…
— Пусть — ошибка! Одна ошибка еще не определяет всего тебя. Понимаешь, о чем я?
— Понимаю.
— Представь себе на минутку, что я завтра уйду от тебя…
— Не уйдешь.
— Конечно, не уйду! Я тебе только говорю: представь, что я ушла. Понимаешь? Представь. Ушла лишь потому, что тебе сейчас трудно. Какими глазами ты на меня при встрече смотреть будешь?
— И говорить нечего: не уйдешь.
— Фу, упрямый!.. Ты бы презирать меня стал! Жена так поступить не может!.. У тебя, конечно, другое дело, но ведь люди могут подумать: «Напакостил и сбежал». Ведь могут?
Почему-то перед глазами встал Шипунов, и Сергей Григорьевич ответил:
— Один наверняка найдется.
— Вот видишь! Значит, тебе нужно остаться и работать, работать, работать! Ты ошибся… Слушай, Сережа… А ты правда… ошибся? Не по злобе на тебя?
— Скажешь тоже! — рассердился Сергей Григорьевич и даже сделал попытку отодвинуться от жены, но она крепко держала его. — По злобе один человек может, а тут все. Понимать надо!
— Не сердись… А за что? Не рассказывай всего, а так, кратенько, за что?
— Долго рассказывать.
— А ты коротенечко. За что? Ведь если я буду знать, то, может, помогу чем.
Шепот, ласковый шепот и теплые руки действовали успокаивающе. Сергей Григорьевич, как еж, почувствовавший, что опасность миновала, спрятал колючки и сказал:
— Бюрократизм. Отрыв от жизни… Все, пожалуй.
— Ты куда?
— Покурю.
— Спал бы. Рассвет скоро.
— От таких дум и сон бежит без оглядки.
Сергей Григорьевич надел туфли и вышел в кухню. Лидия Тимофеевна слышала, как он искал спички, чиркал ими о коробку и ворчал, отбрасывая сломанные.
Не один Дятлов в этот вечер лег поздно. Долго еще в классе, где проходило партийное собрание, сидели члены партийного бюро. Анна Ильинична, перебирая учебники, первая нарушила молчание.
— Вот избрали меня секретарем партийного бюро, а я и растерялась. Сразу столько дел нахлынуло, что я вроде бы поглупела, — сказала она, виновато улыбаясь.
— Все утрясется, — отозвался Нефедов, поглаживая руками свои острые колени. — Любой человек себя неуверенно на новом месте чувствует.
— Все это понятно, правильно, а с чего начинать — ума не приложу! Все надо, и все в первую очередь.
— А вы, голубушка, поспите ночку, утром с детишками поиграйте, а потом, когда в техникум явитесь, все ясно станет. За ночь мысли в голове улягутся… По домам, что ли?
Все вопросы были решены, но уходить почему-то не хотелось, и никто не отозвался на призыв Кузьмы Федоровича. Да и сам он уселся поудобнее, прижался спиной к батарее и замер, шевеля сцепленными пальцами. Его глаза