На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

— Зови ребят, Семен, — сказал Вася.

Скоро в комнате стало тесно. Грибков, насупившись, смотрел на товарищей, а они, строгие, серьезные, стояли плечом к плечу, и впервые почему-то подумал Гена, что они большая сила, что он один беспомощен, жалок, ничтожен.

— Чего уставились? Не напугаете.

— Зачем звал? — спросил Мосалова Тропин. — Сенька такого наговорил, что Верховный суд не скоро разберется.

— А чего непонятного? На лыжах идти не хочет, на меня с кулаками.

— Я погрозил, а Васька меня саданул. Может, вру, скажешь? Вру?

— И нисколько он тебя не саданул, — сказал Сеня. — Просто… отстранил.

— Отстранил?!

— Отстранил! Если бы он тебя саданул, то знаешь, куда бы ты улетел?

Разговор принимал явно не тот оттенок, грозил превратиться в беспринципную перебранку, и Тропин вмешался. Он шагнул вперед, оттер Сеню плечом и спросил:

— Почему ты не хочешь идти с нами? Тебя приглашают товарищи…

— Это где у меня товарищи? Вы, что ли? — Гена криво усмехнулся и пожал плечами. — Серый волк вам товарищ!

От неожиданности все растерялись. Тропин беспомощно посмотрел на Мосалова, а тот морщил лоб, тер его пальцами.

— Слыхали?! — крикнул Сеня. — Сам волк, а на нас сваливает! Я предлагаю: немедленно обсудить это заявление товарища Грибкова и просить педсовет отчислить его! Не могу я с ним сидеть в одном классе! Кто — за?

— Подожди, Сеня, — остановил его Никита Тропин. Высокий, угловатый, он подошел к койке Грибкова, сел с ним рядом. Его пальцы, пожелтевшие от махорки, теребили угол синего воротника. — Вот ты сказал, что нет у тебя товарищей… Может, и нет… Помнишь, мы с тобой дружили? «Корешевали», как ты говорил… Что из этого вышло? Поверил я тебе и рассказал про семью. Шестеро нас и я самый старший, а отец еще в сорок втором погиб… Ты вот от папеньки с маменькой сюда пришел, а я…

Голос Никиты дрогнул. Как всегда в минуты сильного волнения, он начал заикаться, светлые капельки заблестели на пробивающихся усах.

— Не надо, Никита, перед ним душу выворачивать.

— Надо, Сеня… Грузчиком работал, нянькой для братишек был, но подготовился, выдержал экзамен и поступил в техникум… Одни заплаты были на тех штанах, в которых я сюда пришел. Эти штаны ты и высмеял. А ведь не подумал о том, что те заплаты краше твоей вельветовой куртки. Моими руками те штаны заработаны. И заплаты я пришивал, чтобы малышам лишний кусок перепал, а твоя куртка…

— Дерьмо, — сказал Вася Мосалов.

— Грош цена ей! — выкрикнул Сеня Некрасов.

— Курткой не попрекаю. Была бы у меня, тоже бы носил. Дело в товариществе. Пытался ты высмеять заплаты — ничего не вышло. Не клюнули ребята на твою приманку… Недавно узнал, что ты теперь в другую сторону бьешь. Дескать, гляньте вон на того усатого дядю. Двадцать лет ему стукнуло, а у меня задачки списывает! И скупой. Махорку курит, а деньги копит… А я деньги домой отсылаю… Вот теперь и решай, кто серый волк. Ты высмеиваешь меня, от ребят нос воротишь, а ведь мы сами к тебе пришли. С чистым сердцем пришли.

Сейчас Сеня искренне ненавидел Грибкова. Как только посмел Генка смеяться над Никитой? Он, Никита, в тысячу раз лучше и Генки, и любого из их группы! Один, без отца и матери, поднимает своих братишек и сестренок…

Сеня попробовал мысленно встать на его место, и не смог. Сам он никогда не оставался один. Когда был еще школьником, отец на лето забирал его к себе на пароход. Антон, приезжая в отпуск, тоже занимался с ним, учил, показывал. А про мать и говорить нечего! Два дня как уехал из дома, а она, наверное, уже все глаза в окна просмотрела: не идет ли он, Сеня? Да, трудно Никите одному, трудно…

В раскрытых дверях остановился Антон Петрович. Глаза у него холодные, а на лице бродит грустная и немного виноватая улыбка. Да, тяжела ты, должность классного руководителя… Разобрался с Морозовым, а тут Грибковым заниматься приходится. Думал, у него просто ребячья блажь, а на деле получилось, что корни глубже уходят.

— Ох, и до чего, Генка, я тебя сейчас ненавижу!

Это сказал Сеня. И многие, видимо, готовы присоединиться к нему. Вот Никита положил руку на плечо Гены и снова говорит:

— Ты не горячись. Злобы на тебя не имеем, а я как… как брату говорю.

— Тут и думать нечего, — голос Гены звучит глухо, сдавленно. — С тобой я поступил по-свински… Извиняюсь… А остальные? Сенька только кричит, высмеивает… Да что говорить! — Гена махнул рукой. — В морском разве бы так товарищи поступили?

— Точно. В морском товарищи поступили бы иначе, — говорит Антон Петрович, пробираясь на середину комнаты. — Там, в морском, не стали бы с вами так церемониться. Давно все бы вам всё высказали, как Тропин сегодня.

— Мы тоже высказываем, только он…

— Помолчи, — шепчет Вася и тянет Сеню за рукав.

— Почему я должен молчать? — возмущается тот — Или опять будем скрывать, что Генка хочет, чтобы его выгнали сейчас, так как с четвертого курса никогда и никого не выгоняли! Мы обязаны рассказать все!

— Не кричи, Сеня, — спокойно говорит брату Антон Петрович. — Ты уже и так сказал. Теперь слово за Грибковым. Он подумает, поразмыслит и потом сам мне все подробно расскажет. Я верю ему. У него хватит смелости посмотреть правде в глаза… Ну, отгадайте, какую новость я вам принес?

Этот вопрос не вызвал нужной реакции. Неверный ты, Антон Петрович, тон взял. Сейчас слишком взволнованы все, чтобы откликнуться на шутку.

— Нам дали пропуск, и завтра, во время прогулки, мы побываем на строительстве ГЭС. А сейчас пошли… Вы, Грибков, если надумаете, то собирайтесь с нами. Думаю, что и вам интересно пробежаться на лыжах там, где уже весной будет море.

Все ушли. И снова Гена один.

Он торопливо надел шинель, затянулся ремнем и вышел из общежития. Куда идти? В клуб на танцы? На каток?.. Только не туда! Его душа сейчас походила на мелководное озерко, по которому прошлись с бреднем. Раньше лежало оно, гладкое, и вода его казалась прозрачной, чистой,