На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

Гена поправил шапку и зашагал к дому преподавателей. «Посижу у тети с дядей», — решил он.

Федор Алексеевич Шипунов неторопливо, растягивая удовольствие, пил из стакана сладкий чай, когда его жена, Надежда Константиновна, сказала, приоткрыв дверь в комнату:

— Федя, к нам Гена пришел.

Федор Алексеевич осторожно поставил стакан на блюдечко, заученно улыбнулся и сказал:

— Наконец-то, пожаловал опальный генерал-студент! Давненько, давненько глаз не показывал!.. Погоди. Когда же ты был в последний раз?.. Никак еще до экзаменов?

Гена, приглаживая рукой непокорный вихор на затылке, присел около стола.

— Надюша! Налей-ка племянничку чайку! Он давно настоящего не пивал. Разве это чай в техникуме? Бурда! «Настоящий чай бывает лишь в самоваре», — заметил один писатель. Здорово сказано? В самую точку!

— Варенья, Федя, какого подать? Вишневого?

— Ты, Надюша, вишневое попридержи. Я тоже Генашку люблю, но ведь думать надо: мы-то с ним свои, нам лишь бы сладенько было, а вдруг кто из солидных людей заглянет? Чем угощать будем? Им подслащенную травку на стол не поставишь.

И раньше, когда Гена приходил сюда, он чувствовал себя стесненно, боялся сделать лишнее движение, чтобы ненароком не сдвинуть с места какую-нибудь вещь, не нарушить порядок, установившийся здесь за многие годы. Он знал, что можно трогать, а что нельзя. Вот, например, тот альбом, что лежит на самом видном месте около двери, даже следует просматривать хотя бы и в двадцатый раз. В нем хранятся фотокарточки всех групп, которые были выпущены из техникума за время работы в нем Федора Алексеевича. Много директоров сменилось за этот период, и Федор Алексеевич неизменно на всех фотокарточках сидел рядом с начальством.

Сегодня Гена чувствовал скованность еще больше.

— Генерал-студент! — услышал Гена голос Федора Алексеевича и вздрогнул. — Варенье — не каша. Ешь хоть с хлебом.

— Оставь его, Федя. Видишь, у мальчика что-то случилось.

Гена с благодарностью взглянул на тетку. Полная, немного обрюзгшая, она степенно сидела перед самоваром, дула на блюдечко с чаем и ласково поглядывала на племянника. Ее тоненькая седая косичка, которую Гена мысленно сравнивал с крысиным хвостиком, высовывалась из-под головного платка. В позе, движениях тетки чувствовалось спокойствие и благодушие. Казалось, ничто ее сейчас не интересует, кроме самовара, и нет силы, способной поднять ее из-за стола, пока не будет выпит последний стакан.

— Думаешь, мне варенья жалко? Пусть ест на здоровье. Вижу, человек не в своей тарелке, — и окликнул… Что нос повесил, генерал-студент? Обидно, что приза не получил? Ускакал он от тебя, ускакал.

— Мне, дядя Федя, не приз жалко… С ребятами сегодня переругался, — начал Гена, и высказал все наболевшее. — И выходит, что я один остался. Нет у меня друзей здесь, — тихо закончил он и вздохнул.

Гена замолчал и механически завязывал узлами кисти скатерти. Все сказал, а желанное облегчение не пришло.

— Н-д-а-а, дело серьезное, — протянул Федор Алексеевич. — Тебе с ними детей не крестить, но одному против всех тоже нельзя. Сомнут. Ты, Генаша, пожалуй, припрячь гордость, припрячь. Понимаешь? Ну, скажи там, что осознал и прочее… Одному нельзя… Вон Дятлов. Не тебе чета, а как с человеком разделались, а?.. Что у вас-то говорят об этом, а? Одобряют?

— Ничего не говорят.

— Так я тебе и поверил!.. Я тебе, кажись, не чужой. Племянник ты мне по матери. Можно бы и довериться, открыться, а ты все в молчанки играешь. А мне, думаешь, для чего? Знать буду — тебе своевременно подскажу. Плохому не научу.

Долго еще говорил Федор Алексеевич в таком же духе. Не забыл упомянуть и о том, что директоров много было, всех их поснимали, а вот он до сих пор работает.

— Почему, думаешь? Человека понимать надо. Нельзя к нему с бухты-барахты лезть. Ты сначала присмотрись, загляни в душу с одной стороны, с другой — глянь, он перед тобой весь, как на ладошке! Тогда и действуй. Понял?

Ничего не понял Гена. Допустим, узнал, понял он Антона Петровича, а дальше что? Ужиться с ним? Можно. И даже очень просто. Взяться за учебу, и все. Взяться за учебу? Тогда прощай морское училище…

Ночевать Гена остался у дяди. Длинной, бесконечной показалась ему эта ночь. Скрипели пружины дивана, на котором он лежал, укрывшись одеялом и шинелью (дядя сказал, что дрова попридержать надо, так как неизвестно, какой вторая половина зимы будет). Сочно похрапывал дядя, тетка бормотала что-то во сне, а Гена лежал с открытыми глазами и думал. Вспомнились родной поселок, завод, на котором отец работал главным инженером. Да и сам отец, высокий, худощавый, с седым ежиком над чистым лбом, представился, как наяву. Вот он, немного усталый, вернулся с завода, поставил в угол рулон бумаги, подошел к нему и спросил, потирая руки:

— Чем занимались, молодой человек? Ого! Опять Станюкович? Значит, окончательно решено: «Не горюй, не плачь, жена»?

— Зачем, Витя, ты это говоришь ребенку? — это уже мать. Она капризно поджимает губы. — Какой из него моряк? Он будет доктором…

— Молодой человек, вы будете доктором?

«Молодой человек» — верный признак того, что у отца хорошее настроение, а это случается не часто, обычно тогда, когда на заводе перевыполнен план или ценное рационализаторское предложение внедрено. В другие дни отец называет его Геннадием и бывает молчалив, сосредоточен. Тут к нему лучше не подходить. Холодно взглянет, ответит «да» или «нет», и все. А сейчас — твоя власть, и Гена использует момент.

— Помощником смерти? — фыркает Гена.

— Гена! Разве можно так говорить? — мать с ужасом сжимает руки.

— Подобные выражения, молодой человек, не делают вам чести, — посмеивается отец. — Я за то, чтобы ты стал инженером-металлургом. Ну, да об этом еще рановато думать. Перекусить найдется?

Его решение поступить после седьмого класса в речной техникум родители встретили по-разному. Мать, вопреки ожиданию, согласилась быстро.

— Пусть он, Витя, поступает в речной. На реке не так глубоко, да и мы его чаще видеть будем.