На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
Отец долго смотрел в одну точку на потолке, щурил глаза, словно высчитывал что-то, а потом изрек:
— Откровенно говоря, этого и следовало ожидать. В формировании сознания молодых людей книги играют огромную роль. К несчастью, о металлургах нет таких увлекательных произведений, как сочинения Станюковича, Соболева, Лавренева… Морская романтика захлестнула с головой. Может быть, с одной стороны, я и ошибаюсь, разрешая тебе бросить школу, а с другой стороны… после окончания техникума никто не запрещает учиться дальше. Были бы мозги и желание… Инженер, врач, речник — все люди нужные.
Последний разговор, уже этим летом, был менее приятен.
— Папа, я хочу перейти в морское училище, — сказал Гена в день отъезда.
Брови отца взметнулись, в глазах застыл вопрос.
— Мне не нравится на реке. Здесь все просто и даже скучно. Ходи между бакенами, и все. Да и не капитаном меня выпустят, а четвертым или третьим штурманом. Буду выдавать зарплату, составлять различные ведомости… А если уходить, то надо сейчас, с третьего курса. Общеобразовательные дисциплины закончатся, и останутся одни специальные. А с четвертого курса у нас никого не выгоняют. Хоть совсем ничего не говори, тройку ставят.
Брови отца, хотя это и казалось невозможным, взметнулись еще выше.
— Говорят, очень много средств затрачено, а на практической работе можно поднатаскаться, — пояснил Гена.
— Не знаю, — проговорил отец после длительного раздумья. — Тут что-то мне не понятно. В институтах студентов с двойками к дипломным работам не допускают, а у вас… Мне, Геннадий, не нравится легкость, с которой ты решил вопрос о выборе профессии…
— Зачем неволить, Витя? — перебила его мать. — Ты сам, помнишь, говорил, что нужны всякие специалисты?
— Да, но…
— Не перебивай, пожалуйста! Мальчик разочаровался, его сердце протестует, а ты хочешь его силой заставить! И это ты называешь каким-то особым, новым воспитанием, при котором родители и их дети друзья?.. Пусть выбирает сам. Кроме того, офицеру больше платят…
— Не в деньгах дело! — вспылил отец. — Души, стремления к живому делу у него не вижу! Мишура одна!.. Вмешиваться не буду, а так не одобряю! Да! Не одобряю!
— Не в настроении, — прошептала мать, как только за отцом закрылась дверь. — Вторую неделю с какой-то новинкой бьются, и ничего не получается.
Вернулся в техникум Гена с твердым намерением добиться исключения и немедленно начал действовать. Откровенно говоря, он не имел никаких претензий к техникуму. Ему даже нравилась работа речников, но еще больше манила неизвестная, а поэтому и более привлекательная, судьба моряка. Назначение Антона Петровича классным руководителем он встретил с радостью: кому, как не бывшему моряку, воспевать море? Гена даже надеялся, что Антон Петрович, узнав о его мечте, будет если и не соучастником заговора, то уж сочувствующим — обязательно. Получилось наоборот. Не сочувствие, а отпор встретил он.
И, однако, Антон Петрович нравился ему, его слова, мысли, поступки были ближе, понятнее, чем слова, мысли и поступки родного дяди, Федора Алексеевича. У Антона Петровича все просто: раз, два — и готово решение! Действуй! У дяди Феди — другое дело. Говорит много, порой красиво, а к чему клонит — не поймешь.
Небо за окном начало светлеть. Где-то хлопнула дверь и кто-то из соседей, кашляя, прошел по коридору. Гена тихонько встал, быстро оделся и бесшумно прикрыл за собой дверь. Падали редкие снежинки. Мороз не захватывал дыхания, не обжигал лицо, а ласково бодрил. Неподвижно стояли деревья. Их ветви, стволы были облеплены мягким, пушистым снегом.
Гена постоял немного, жадно вдыхая свежий воздух, нахлобучил поплотнее шапку и побежал: он боялся опоздать к поезду, боялся не застать на станции товарищей и остаться на целый день с дядей.
Глава четырнадцатая
В вагоне было душно и жарко от большого скопления людей и маленькой железной печурки, бока которой были пегими от красных пятен, и поэтому, высадившись на маленькой станции, все учащиеся стали особенно оживленными, радостными, похожими на школяров, вырвавшихся на свободу после скучного урока. Больше всех доставалось Сенечке. Прыгая с подножки, он поскользнулся, не удержался на ногах и под хохот и шутливые возгласы скатился с невысокой насыпи. Антон Петрович стоял немного в стороне. На нем был лыжный костюм и неизменная черная шапка с потускневшей эмблемой морского флота. Даже после первого взгляда становилось ясно, что хотя костюм и новый, но его хозяин — опытный лыжник. Об этом можно было судить по упаковке лыж, и по тем скупым рассчитанным движениям, которые он делал, готовясь к походу, и по множеству других мелочей, заметных и понятных наметанному глазу. Одно удивило Гену: к спине Антона Петровича плотно прилегал туго набитый рюкзак, а к матросскому ремню был прикреплен маленький топорик в кожаном футляре. Такие же мешки несли и Мосалов с Тропиным.
— Грибков! Иди сюда! — скорее понял по движению руки, чем услышал Гена призыв Антона Петровича. Поэтому он на всякий случай оглянулся, нет ли вблизи кого-нибудь другого, к кому это могло относиться, и лишь после этого подбежал. Он даже сам не заметил, что, подбежав, поставил лыжи, как винтовку, к ноге и замер в ожидании. Получилось это непроизвольно и отражало его душевное состояние. После вчерашнего столкновения с однокурсниками он боялся разговаривать с товарищами и Антоном Петровичем, думая, что его встретят если и не насмешками, то уж презрительным молчанием — обязательно. Боялся и пришел. Едва он приблизился к товарищам, уже толпившимся на перроне в ожидании поезда, как на него налетел Сенечка:
— Крепления подогнал? Носки чистые? Температуры нет?
— Все в порядке, — буркнул Гена.
Сенечка зачем-то потрогал пальцем крепления, провел им по желобку лыж, сделал отметку в записной книжке и сказал солидно, с чувством собственного достоинства:
— Можешь идти. Садимся все в один вагон, и по возможности кучно. Без моего разрешения не выходить.
Гену так и подмывало оборвать Сенечку, сказать ему несколько слов вроде того, что, мол, сам не маленький, в поездах езживал, но уж очень хорошо было утро, и он с притворным почтением вытянулся, козырнул и отошел по всем правилам.
— Ты, Грибков, поведешь колонну, — говорил Антон Петрович. — Вот по этому логу начнем взбираться на горы. Ты прокладываешь лыжню, за тобой идет Морозов и другие, а мы — Тропин, Мосалов и