На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

— Согласен, только не о фронте… Когда я был курсантом, то у нас учился некий Звездочетов. Про него обычно говорили, что звезд он не сосчитает, новой тоже не откроет, но бегает здорово. И действительно, бегал он здорово. Был чемпионом училища в беге на длинные дистанции, да и в спортивном Ленинграде его побаивались… Так вот, однажды летом проходили соревнования военных училищ. Среди прочего был и командный забег на пять километров. Знаете?

— Это когда бежит, допустим, пять человек, а место присуждается по трем лучшим, — торопливо пояснил Грибков.

— Точно. Так было и у нас. Едва пустили со старта, наш Звездочетов рванулся и пошел, пошел ногами километры отсчитывать!.. Метров на триста обошел всех, — Антон Петрович замолчал, достал из костра веточку и прикурил от нее папиросу.

— Ну? — не вытерпел Гена Грибков.

— Что, ну? Занял первое место, и все.

— А команда?

— Не вошла в зачет. Трое сошли с дистанции. Он «зарезал» их, как говорят спортсмены.

— Всыпать бы ему! — крикнул Грибков.

— Всех один подвел! Эгоист! — зашумели остальные.

— Правильно. Эгоист. Себялюбец. Пошли дальше, — Антон Петрович бросил окурок и поднялся.

Теперь первым пошел Антон Петрович. Лыжня вела под гору. Спуск был пологий, и лыжи сами неслись. Оставалось только управлять ими. Грибков понял замысел Антона Петровича: тот нарочно пустил вперед всех лучших лыжников. Они углубляли лыжню, делали ее похожей на колею, и на плавных заворотах даже посредственный лыжник не мог вылететь из нее. Взволновал Гену рассказ Антона Петровича, возмущало поведение Звездочетова. Ведь только подумать, что наделал этот Звездочетов! Все старались, надеялись, а он подвел. Всех подвел! Голову за это сорвать мало! Коснись его, Генки Грибкова, так он для коллектива… А что он для коллектива?..

Гена был так огорошен внезапно возникшим вопросом, что еле-еле успел сделать поворот и пролетел около самого ствола толстенной сосны, едва не задев ее. Нет, и он, Грибков, не далеко ушел от Звездочетова… Ну, да ладно! Еще не все потеряно, он еще докажет, как ценит коллектив!

Антон Петрович присел, словно провалился вниз, а через минуту и Гена понесся по крутому спуску. Ветер бил в лицо, выжимал слезы, а грудь распирало от радости.

Антон Петрович круто развернулся и остановился на краю обрыва. Под ногами расстилался лес, а за ним — узенькая полоска железнодорожного полотна и огромное белое поле. За полем опять горы, игрушечные домики поселка и белая, клубящаяся лента дыма — невидимый поезд, идущий по новой ветке. А еще левее — землесосы, черными пятнами застывшие на Каме, изогнутые полосы рефулеров и темная насыпь, к которой прильнули ажурные фермы моста.

— Дно Камского моря, — тихо сказал Антон Петрович. — Вниз!

И снова свист ветра, деревья, мелькающие по обеим сторонам. Бег лыж стал тише, спокойнее… Деревья поредели… Исчезли…

Антон Петрович ничего не говорил. Он только неторопливо шел вперед. Молчали и ребята. Они видели, пожалуй, даже не столько видели, сколько чувствовали окружающее.

Лес обрезан словно по нитке. Вот лежит груда обгорелых пней. Здесь работали люди. Они очищали дно будущего моря; они сделали его безопасным для судоходства и удобным для рыбаков. Не для тех, которые сутками сидят с удочками и изредка снимают дрожащими руками с крючков ершей. Для других. Для тех, которые через несколько лет выйдут сюда на промысел и раскинут свои сети не на ерша, а на настоящую промысловую рыбу.

Деревня Голованы. Была она на старой карте. Была она и на земле. Вот на этом самом месте стояла. Теперь нет ее. Какие-то ямы, бугры да битый кирпич отдельными кучками, высовывающимися из снега. Перенесли деревню. Всю, целиком перенесли вон на ту гору. Стоят там ее обновленные дома и ждут, когда у деревенской околицы призывно загудят пароходы, идущие сквозным рейсом из Ленинграда в Березники или из Красновишерска в Батуми.

А ведь это лишь маленький участок работы. Сколько деревень перенесено! Сколько новых поселков возникло и возникнет еще! Где и какую найти меру, чтобы измерить волю, творческое богатырское упорство народа?!

Плотина все ближе и ближе. Как горные ущелья, глубокие камеры шлюзов. Ворота и стены их еще не готовы. Под ногами валяются обрезки бревен, куски железа, груды земли, мусор. Да, и мусор. Не тот, который говорит о неопрятности хозяев, а другой, появляющийся обязательно незадолго до окончания всех работ. Еще несколько месяцев — и исчезнет все лишнее. От весеннего паводка вздуется Кама, посинеет, словно от натуги, взломает лед, подойдет к плотине, упрется в нее и разольется, затопит место, где стояли деревни, шумели поля и леса. Там, где еще недавно, переваливаясь, проходил медведь, будет плавать стайка лещей, широких, как блюдо; там где еще недавно жили люди, будет резвиться рыбья молодь, а в полуразрушенном подвале, быть может, поселится усатый сом.

А над всем этим пойдут пароходы. Да и они будут другими — мощными, красивыми.

День подходил к концу, когда окончили осмотр строительства. Разговоров почти не было. Даже Сенечка присмирел, стал с почтением посматривать на большие краны, шутя поднимающие многотонные грузы, и на бесконечные вереницы груженых гудящих самосвалов. Яркий свет прожекторов заливал строительную площадку, и по ней рядом с машинами ползали густые тени.

— Домой пойдем? — спросил Сеня, глядя на брата.

Антон Петрович задумался. Предложение заманчивое. Побывать дома, повидаться с матерью — одно дело, но есть и другое. Личное. Нагрянуть вот так, неожиданно. Обрадуется? Костюм, правда, того… Ерунда! Не в театр собрался, а для лыжной прогулки он очень даже приличный… Только как быть с ребятами? Ехали, весь день были вместе и вдруг бросить…

— Вы, Антон Петрович, не беспокойтесь, — словно отгадал его мысли Никита. — Деньги на билеты у нас есть, сами до техникума доберемся.

Тоже верно. Не маленькие. Не за ручку их по домам разводить. Антон Петрович простился и быстро побежал по направлению к огонькам, мелькающим над крутым обрывом.

Когда он, отряхнув снег, вошел в маленькую кухню, то прежде всего увидел отца. В фартуке поверх форменного кителя, он сидел за столом и, ловко орудуя скалкой, готовил сочни для пельменей. В зубах торчала неизменная чадящая папироска. Ее дым лез в глаза, Петр Васильевич щурился и, видимо,