На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
Антон Петрович засунул руки в карманы, недоумевающе ощупал книжку и выругался. Обманула, как мальчишку! Сунула в руки книжечку и выпроводила за дверь!.. Разорванная книга полетела в снег, Антон Петрович поднял воротник, быстро зашагал к станции, не замечая ни мороза, ни сугробов на пути. Он не хотел сейчас появляться дома. Ему сейчас были бы одинаково неприятны и сочувствие матери, и косые взгляды отца. Никогда еще ему не были так близки и дороги его ученики, как в эту минуту.
А в комнате у Тани все было тихо, мирно.
— Еще один неудачный влюбленный? — спросил не без гордости Коробочкин.
— Надоел хуже горькой редьки! — поморщилась Таня, подошла к Федору Петровичу, обняла его и прошептала, прижимаясь щекой к его колючему подбородку: — Теперь он уже не будет надоедать мне… Мой Федюнчик не даст в обиду свою крошку. Не даст?
Глава пятнадцатая
Коробочкин, отдуваясь, поднимался по крутой лестнице. Следом за ним, отставая на одну ступеньку, шла Анна Ильинична. За последние дни лицо ее осунулось, она словно постарела на несколько лет. Улыбка теперь редко появлялась на ее лице, а серые глаза смотрели тревожно и немного грустно. Трудно приходилось Анне Ильиничне. После принятия дел от Дятлова она сразу взялась за работу. Учет, всевозможные планы и отчеты были в идеальном порядке, кажется ей бы только радоваться, но она схватилась руками за голову. Планы были прекрасные, обширные, предусматривали целый ряд собраний, лекций, а для живых людей времени не оставалось. Но именно люди, не зарегистрированные человеко-единицы, а живые люди, требовали к себе внимания. Здесь были и Уткин, который попрежнему болтался в техникуме, так как Коробочкин боялся «резонанса в главке», несколько его подражателей, Валентин Валентинович Серегин со своим «очередным» пропуском занятий и даже Коробочкин с Волковым. Последних двух Анна Ильинична не могла до конца понять. После памятного разговора о Грибкове произошло еще несколько стычек. Поводы были самые разнообразные, начиная от продолжительности заседаний (педсоветы, как правило, продолжались два, а то и три дня) и кончая принципиальными разногласиями по вопросам воспитания. Спорили в кабинете Коробочкина, на бюро и даже в учительской во время перемен. Позиция Волкова была более или менее ясна: он не хотел ссориться с учащимися, покровительствовал им, и потому пользовался среди них популярностью. К нему они шли за помощью, у него искали защиты. Раньше Анна Ильинична не задумывалась, настоящий или мнимый авторитет у Волкова, а теперь пришлось заглянуть в глубину и разобраться, авторитет ли это вообще, приносит ли он пользу делу. Если настоящий, то почему бегут к нему главным образом провинившиеся?
Коробочкин держался подчеркнуто вежливо, официально. Он всем своим видом, каждым движением, словом говорил: «Мы с вами вместе отвечаем за техникум, и хотя наши взгляды во многом расходятся, я на вас не в обиде». Вот и сейчас пыхтит Федор Петрович, поднимаясь по лестнице, и молчит. Зашел сейчас в учительскую, сказал, что посидит сегодня у нее на уроках, и с тех пор как воды в рот набрал, Анна Ильинична почти с ненавистью посмотрела на его широкую, чуть сутулую, равнодушную спину.
— Федор Петрович! Минуточку! — кричит сзади Волков. Он шагает сразу через две ступеньки. Лицо его сияет радостью.
— Нашел! Честное слово, нашел! — возбужденно говорит он, хватая Коробочкина за рукав кителя. — Перворазрядник по шахматам, гимнаст…
— А электрик? — спрашивает Коробочкин, глядя куда-то в сторону.
— Что?.. Электрик? Первейший, Федор Петрович. И электрик, и столяр, и жестянщик! Золото — не работник!
— Не пойдет, — вздохнул директор.
— Почему?!
— Оклад мал.
— Уже пошел! Сидит сейчас у меня в кабинете и ждет вашего последнего слова!.. За тысченку согласился.
Коробочкин тяжело вздохнул и сделал несколько шагов.
— Ты, Федор Петрович, не торопись, выслушай! Такого человека нам не резон отпускать…
— Нет у меня для электрика такого оклада…
— А нарядами?.. Разницу выплатим нарядами, и дело в шляпе!
— Нарядами?.. Тоже не могу. Штатной единице мы по закону не имеем права наряды оплачивать.
— Само собой разумеется, но ведь можно иначе их оформить? У него есть дядя, ну мы на него работу и запишем. Он придет, распишется, получит и отдаст племяннику! Тут к нам сам черт не подкопается!
Директор глубокомысленно потер лоб, подумал и спросил:
— Законно, говоришь, будет?
— Уж куда законнее!
— Ладно. Согласен. Действуй.
— Федор Петрович, я не поняла…
— Потом, Анна Ильинична, потом. Мы с вами и так уже минут пять от урока оторвали, а знаете, что это такое? Ну, да не мне вам объяснять, — пробубнил Коробочкин и неторопливо пошел дальше.
Уроки Анна Ильинична провела хуже обычного. Она и сама не знала, почему так получилось. Мысли все время вертелись вокруг разговора Коробочкина с Волковым. Неужели она не поняла? А если поняла…
С тяжелым сердцем пришла она после уроков в кабинет Коробочкина. Директор сидел на своем обычном месте, просматривал бумаги и накладывал на них резолюции. Анна Ильинична могла заранее угадать любую из них. Над чертой — кому, а ниже — «К исполнению» и размашистая закорючка, отдаленно напоминающая букву «к» или рога горного барана.
Отложена в сторону последняя бумажка, нажата кнопка, секретарь бесшумно собрала бумаги. Теперь она рассортирует их, зарегистрирует в книге и под расписку вручит адресатам. Законно!
— Ну-с, Анна Ильинична, — начал Коробочкин, откидываясь на спинку кресла, — начнем, пожалуй… Урок мне понравился. Материал вы излагали правильно и, самое главное, скупо, без лишних слов, без красивостей… А вот с идейным воспитанием на уроке, — директор развел руками, — не все ладно. Тут, прямо скажем, слабина.
Анна Ильинична то бледнела, то краснела. Ее похвалили за сухость, стандартность, то есть за то, что она сама отвергала, с чем боролась, а обвинили…
— Может быть, Федор Петрович, вы конкретно скажете, где, когда и что я не использовала?
— Да я-то о семи головах что ли, голубушка? Ходи ко всем на уроки и всем подсказывай!.. Вы ни разу не