На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
— Смотри, мать, оба гулевана враз заявились, — добродушно проворчал Петр Васильевич. — Наколи-ка, Антон, дровишек, а ты, Сенька, ко мне присаживайся. Одного-то меня мать загоняла.
— Мне тут еще в библиотеку сбегать надо, — ответил Сеня, с мольбой глядя на мать, и она поспешила ему на помощь:
— И без него управимся, Васильевич… Молодость, чай, раз в жизни дается.
— Гули, да гули, в лапоточки обули, — усмехнулся Петр Васильевич. А Сеня — поминай как звали, только калитка хлопнула.
Антон Петрович наколол дров, умылся и подсел к отцу.
Сначала разговор шел о делах в техникуме, вспомнили Коробочкина, Дятлова и незаметно добрались до пароходства.
— Тут, Антон, лучше не спорь. Твоих знаний я не отбираю, но в наших делах ты еще мелко плаваешь! Ты говоришь, что все зависит от команды парохода. Она тут, конечно, главное. Но и кроме нее, многие выполнять план или помогают, или мешают. Возьми, к примеру меня. Всегда перевыполнение. Есть тут, конечно, и наша заслуга. Теперь другой пример. Вот мой дружок, Беспалых Макар, спустил плот до Камского устья, а обратно — до самого Ново-Ильинска — порожняком пер! Сразу план лопнул, да еще и пережог Топлива на его же шею. А почему? Диспетчеры знают, что я зубами горло перегрызу, а порожняком пароход гонять не стану, и готовят воз. Макар — человек спокойный, сговорчивый. Его подталкивать надо, а они радешеньки, что он сговорчивый, и норовят ему всучить, что другие не берут. Есть приказ — ему и ладно. Сидит в рубке, поплевывает и не думает, что к чему… Честно говоря, Антон, завидую я некоторым.
— Беспалых?
— Чего ему завидовать? Не завидовать, а лупить его надо!.. Другим, настоящим людям, завидую… Просматривал сегодня старые газеты и аж посинел от злости. Сколько водников Сталинской премии удостоилось! — Петр Васильевич зажмурился и покачал головой.
— Тебя тоже наградами не обошли, — сказал, нахмурившись, Антон Петрович.
Петр Васильевич удивленно посмотрел на него, усмехнулся и ответил, стиснув пальцы, так что побелела кожа на суставах:
— Не к тому речь. Конечно, каждому лестно, когда его большими наградами отмечают. Меня другое тревожит. Получили вот они большую награду, чем я. Что это значит? Больше души они вложили в дело, больше пользы принесли. Ясно, Антон? Завидую их наградам, а еще больше — делам.
— Ну, это совсем другой разговор! — оживился Антон Петрович. — Такая зависть и у меня имеется.
— Только вздыхаешь, глядя на других, или как?
— Думаю. Пока думаю. Не нашел, но найду. Неужели для меня ничего не припасено. Наверняка есть, и найду!.. А у тебя как?
— Наклевывается. Хочу не только сам приличный плотик протащить до Волги, но и еще человек двух подбить на это. Не мало за навигацию?
— Чего?
— Двух-то учеников не мало, говорю? На заводах десятками готовят, а я — двух.
— Для начала очень хорошо! Тут ведь просто показ и рассказ не помогут. Небось самому с ними придется пройтись по самым трудным перекатам?
— Само собой… Только ты, Антон, пока молчок! Не люблю звонить раньше времени, а тут еще готовиться и готовиться…
— Можешь быть спокоен. Спасибо, что доверяешь и поделился планами…
Пельмени готовы. Петр Васильевич снял фартук, небрежно бросил его на спинку стула и потянулся.
— Теперь, Маня, за тобой остановка, — сказал он, уже моя руки. — Вари, а с нас взятки гладки… Может, Антон, партию сгоняем?
У отца хорошее настроение, он предлагает сыграть партию в шашки, но Антон Петрович шашек терпеть не может. Игра ему кажется очень простой, и он сильно сердится, когда отец, ухмыляясь в усы, запирает его в туалетные комнаты и многозначительно покашливает, приглашая мать и Семена заглянуть на доску. Сегодня играть и вовсе не хотелось, и Антон Петрович сказал, немного смущаясь:
— Я пройдусь, пожалуй…
— Не нагулялся? — спросил Петр Васильевич, пытливо взглянул на сына и нахмурился. — Ну, ну… Тебе виднее…
Тучи рассеялись, и холодное, черное небо опрокинулось над поселком. Сугробы подбирались почти к самым крышам маленьких домиков. Мороз крепчал. Иней моментально покрыл и воротник шинели и спущенные уши шапки.
Антон Петрович быстро взбежал на знакомое крыльцо, рванул дверь и вошел в кухню.
— Здравствуйте, Анна Гавриловна, Танюша дома? — сказал он, и не дожидаясь ответа, пошел в комнату Тани. Он не заметил, ни растерянности, ни испуга Анны Гавриловны, ни черной шапки водника, висевшей у двери на гвоздике. Ему не терпелось скорее увидеть и обнять Таню.
Вторая дверь открылась так же легко, Антон Петрович шагнул через порог и остановился, словно налетел с разбега на захлопнувшуюся броневую дверь рубки. Таня, его Таня, которую он мысленно уже считал своей женой, стояла спиной к дверям, и рука ее тихонько гладила голову мужчины, обнимавшего ее за талию.
Антон Петрович хотел выйти незаметно, скрыться, исчезнуть, но ноги утратили подвижность. Повернувшись, он зацепился за стул, уронил его. Таня оглянулась. Ни тени смущения или раскаяния не было в ее глазах. Она смотрела так, словно Антон Петрович был случайным человеком в этом доме. Стало видно и лицо мужчины. Это был Коробочкин. Его широкое лицо будто лоснилось от счастья.
— Простите… Я в другой раз, — невнятно пробормотал Антон Петрович, комкая в руках шапку.
— Отчего же? — самодовольно и немного снисходительно ответил Федор Петрович. — Я вижу, вы уже знакомы с моей женой?
— Антон Петрович заботился о моем идейном росте и взял на себя обеспечение меня книгами, — сказала Таня, и, как показалось Антону Петровичу, в голосе ее слышалась скрытая ирония. — Вы, наверное, за своей книжкой пришли?
— Да… За книжкой, — кивнул головой окончательно растерявшийся Антон Петрович.
Таня, чуть поводя бедрами, подошла к этажерке, взяла книгу и протянула ее Антону Петровичу. Он даже не взглянул на обложку, сунул книгу в карман шинели, пробормотал слова извинения и почти выбежал на крыльцо.
«Так вот почему она тогда так откровенно разговорилась?! И должность маленькая, и квартиры нет!.. У-у-у, мелкая душонка!» — злобно думал Антон Петрович, сбегая со знакомого крыльца.
Окончательно пришел в себя он лишь на берегу реки.